— А какие у вас планы на дальнейшее? — осведомилась она.

— О планах я привык докладывать только после их выполнения, — замялся Сердюк.

— Теперь вам придется отказаться от этой привычки. ЦК и штаб не только дают задания и спрашивают отчет, — они руководят работой групп и организаций, предупреждают ошибки и даже способствуют обмену опытом. Вот, например, обращается особое ваше внимание на людей, отпущенных гестапо на свободу. Ведь, как правило, гестаповцы освобождают только тех, кого удалось спровоцировать на работу в качестве агентов-осведомителей.

Сердюк, уже не таясь, рассказал ей все.

— Задумано очень хорошо, но Никита Сергеевич говорит, что пока сделано не очень много, — заключила она, внимательно его выслушав. — Вы еще не оправдываете названия городского комитета, которое вам присвоили люди, но оно вас ко многому обязывает. Будьте пока хоть заводским комитетом, — займитесь заводом, механическим цехом, лучше всего — выведите из строя станцию: ведь без электростанции завод не может работать ни одного дня. Если у вас мало людей, свяжитесь с другими группами, — она назвала фамилии и явки трех руководителей групп, — вам помогут и шахтеры. Эти люди привыкли отказываться от света, чтобы давать свет другим, а сейчас они отдают свои жизни, чтобы дать жизнь другим. Они очень самоотверженно работают в подполье.

Перед уходом связная договорилась с Сердюком о месте встреч — часовая мастерская Пырина — и о пароле. Она сообщила, что устройству на работу и освобождению от мобилизации может содействовать один патриот, служащий биржи труда.

Только когда она надела старенькое пальто и закуталась в платок, Сердюк вспомнил ее: эта женщина вышла из кабинета Кравченко в тот вечер, когда Сердюк дожидался приема у секретаря. Она быстро прошла мимо, и он тогда не заметил ее лица.

«Вот это связная! — с восхищением думал Сердюк, возвращаясь домой. — Не связная, а настоящий инструктор, да еще какой, — будто всю жизнь только этим и занималась. Да, не забыли нас, помогают, инструктируют, спрашивают, задание расширили. Значит, правильно я действовал, что сам размахнулся широко. Теперь остается ударить», — и в первый раз за все это время он радостно улыбнулся.

Глава тридцать третья

Очередная читка «Донецкого вестника», проводимая Сашкой во время обеденного часа, была прервана неожиданным происшествием.

В цех вошел офицер в форме СД с пятью солдатами и переводчиком. Рабочие встали.

— Кто здесь Лютов? — спросил переводчик.

— Я Лютов, — откликнулся мастер и, подбежав к группе, вытянулся в струнку.

Гитлеровец молча показал на него пальцем, и тотчас двое солдат скрутили Лютову руки и надели наручники. Остальные солдаты следили за рабочими, держа автоматы наготове.

Немцы ушли, уведя с собой мастера, который всем своим видом выражал горестное недоумение. Он решительно не понимал, откуда на него свалилась такая напасть.

— Догавкался, собака, в гестапо потащили! — злорадно произнес Луценко и, усевшись на кирпичи, полез в карман за бумагой. — Вот теперь накуримся, ребята.

Но курить пришлось еще меньше, чем раньше. Непосредственное наблюдение за бригадой взял на себя Вальский, которому немцы пообещали отдать имение в Орловской губернии, некогда принадлежавшее его отцу. Лютов кричал, ругался, но все-таки побаивался рабочих, Вальский же выслуживался, как только мог. Он по нескольку раз в день проверял работу, причем всегда появлялся оттуда, откуда его не ждали, — то из-за развалин соседней печи, то с верхней площадки, где, притаившись за колонной, наблюдал за рабочими.

Пять-шесть человек ежедневно лишались хлеба в результате его наблюдений.

Нередко появлялся Смаковский и по своему усмотрению расправлялся с людьми. Приходил Гайс и тоже для острастки кого-нибудь наказывал.

Легче всего жилось тем, кто был занят на перестилке крыши цеха. Кровельщики с утра забирались наверх, захватив с собой несколько ведер кокса, разжигали камельки и отлеживались, попеременно отогревая бока.

Вальский на крышу лазать боялся, а придя в цех ровно в девять утра и не слыша стука инструментов, бесновался на площадке, задирая короткую, как у свиньи, шею, грозил кулаками и визжал.

«Работа» на крыше оживлялась. Кровельщики начинали энергично стучать молотками, каблуками, а кое-кто просто кулаком. Вальский успокаивался и уходил.

Своими ежедневными ябедами Вальский надоел Гайсу.

— Я не могу всех сажать в лагерь, — однажды сказал Гайс не в меру ретивому «майстеру», — должен же кто-то работать.

Вальский помчался к фон Вехтеру и пожаловался на Гайса: Гайс не поддерживает его авторитет, Гайс либеральничает с русскими рабочими.

На этот раз он переусердствовал.

Какая сцена произошла у владельца завода с зондерфюрером — неизвестно, но только Гайс прилетел в цех красный, потный, взбешенный.

— Где есть своличь Вальски?

Опанасенко молча пожал плечами.

— Вальски нихт майстер. Ти есть майстер, — и Гайс ткнул его пальцем в грудь.

— Ну, какой я начальник! — возразил Опанасенко и замотал головой.

— Молтшать! Ти есть нашальник! — закричал Гайс и так дико посмотрел на него, что Опанасенко пожалел об отсутствии Вальского: будь он тут, ему бы здорово влетело от немца.

— Майстер гнать на шея! — крикнул Гайс и выбежал из цеха.

Бригада собралась вокруг новоиспеченного начальника. Тот сконфуженно ворчал:

— Дожил-таки до чести, начальником стал у немцев! Тьфу ты господи, сто чертей твоей матери!

В этот момент из-за печи неожиданно появился ничего не подозревавший Вальский.

— Опять, голубчики, стоите! Заморю! Перестреляю! — завопил он.

Несколько секунд все стояли молча, Сашка затаил дыхание, с интересом ожидая, чем все кончится.

— Ты на кого кричишь? — неожиданно суровым тоном спросил Опанасенко. — Я здесь начальник! Гайс сказал, чтобы тебя отсюда гнали поганой метлой. Да уходи же ты, гад! — и он нагнулся за лопатой.

Вальский, спотыкаясь о разбросанные кирпичи, побежал из цеха. Сашка бросил ему вслед кусок кирпича, но второпях промахнулся.

Новый начальник избрал своим кабинетом комнату экспресс-лаборатории. Отсюда была хорошо видна дорога, по которой ходили в цех Гайс и Смаковский. Около Опанасенко всегда дежурил рабочий, который своевременно предупреждал бригаду о появлении начальства. По сигналу дежурного бригада дружно принималась за работу — и все были довольны.

Глава тридцать четвертая

Характер зондерфюрера и его тяжелый кулак были хорошо известны Вальскому, и он боялся появляться не только на заводе, но и на улице. Несколько дней незадачливый «майстер» скрывал свои злоключения от жены, но в конце концов вынужден был признаться, что «потерял службу». Дни проходили невесело. Жена плакала и ходила на базар продавать вещи. Вальский сидел дома, размышляя о своей плачевной судьбе, и предавался любимому занятию — рассматривал старые фотографии. Далекое прошлое вставало в памяти во всей своей неповторимой прелести. Вот он, держась за руку матери, величественной дамы с высокой прической, стоит у огромной цветочной клумбы. А вот с пожелтевшей фотографии смотрит дородное, холеное лицо отца. Он сфотографирован на фоне длинной кленовой аллеи, ведущей к дому с колоннами.

А вот он, Вальский, в щегольской студенческой форме с однокурсниками стоит возле стола у серебряной чаши для пунша. Спирт, горящий в чаше, оплавляет сахарную голову, водруженную на скрещенных шпагах. Эта последняя фотография помечена 1917 годом, — год окончания Рижского политехнического института и конца беззаботной жизни.

Более поздние фотографии Вальский рассматривать не любил. Они лежали совершенно отдельно, плотно связанные черной тесьмой, — это была уже другая жизнь, лишенная надежд на возврат к милому прошлому.

И вдруг снова возродились эти надежды. Вспыхнула война, и то, что казалось безвозвратно потерянным, вдруг снова воскресло в мечтах. Теперь все заботы Вальского свелись к одному: сохранить жизнь (никто не сидел в щели столько, сколько он) и... купчую крепость, дававшую ему право вступить во владение имением. Документы, уложенные в железный ящик, были закопаны в погребе, — если даже дом сгорит, они уцелеют.

Пришли гитлеровцы, и надежды Вальского как будто близились к осуществлению. Фон Вехтер обещал ему всяческое содействие, если он будет стараться. Он старался, как мог, и все шло хорошо, но упрямство этих проклятых рабочих, не желавших честно трудиться, и сумасшедший характер Гайса испортили все дело.

Зондерфюреру Вальский прощал его поведение, даже в глубине души боясь злиться на него.

Убедившись, что на заводе ему оставаться нельзя, Вальский подал в орткомендатуру заявление с просьбой разрешить ему выезд в Орловскую губернию, чтобы принять принадлежавшее ему по праву наследства имение.

Пфауль откладывал выдачу визы на выезд со дня на день и, когда Вальский зашел к нему лично, направил его к начальнику СД — оберштурмфюреру фон Штаммеру. Не без дрожи подходил Вальский к мрачному зданию гестапо.

Фон Штаммер был занят. Вальский долго сидел в приемной. Из кабинета доносились душераздирающие женские крики.

Наконец дверь распахнулась, и двое молодчиков выволокли из комнаты пожилую женщину с растрепанными седыми волосами. Глаза ее были закрыты. Когда Вальского позвали в кабинет, он не сразу смог подняться с дивана.

Оберштурмфюрер принял его сурово.

— Я думал, что вы остались помогать Германии в осуществлении ее великой миссии, а вы работали очень плохо, — сказал он, и переводчик перевел Вальскому эту фразу.

Вальский стал оправдываться. Он довольно бойко говорил по-немецки, и фон Штаммер заметно смягчился.

— Я понял, что вы хотите помогать нам и работать. Я правильно понял? — милостиво проговорил он.

— Конечно, конечно, правильно, я очень хочу помогать, очень! — обрадовался Вальский и от полноты чувств прижал руку к груди.

— Что же было в вашем имении при большевиках? — спросил Штаммер.

— Совхоз был.

— Вам нет смысла туда ехать. Совхозы немецкое хозяйственное командование пока превращает в государственное хозяйство. Они будут снабжать нашу армию. Мы дадим вам здесь хорошее место. А все же почему вы плохо работали на заводе?

Вальский начал жаловаться на рабочих — ленивы, не хотят трудиться. О Гайсе он не сказал ни слова.

— Будут добросовестно трудиться, когда мы уничтожим всех коммунистов и партизан, которые до сих пор руководят ими. Вы должны помочь нам в этом.

Вальский съежился от страха. Партизан он боялся больше всего на свете.

Фон Штаммер понял его:

— О, это совершенно безопасно! Вас назначат нашим старшим осведомителем, резидентом. К вам на дом будут приходить агенты-осведомители, приносить донесения, а раз в неделю наш связной будет их забирать и передавать политическому инспектору. Ходить сюда осведомителям нельзя, — их тогда узнает весь город, а так все сохранится в тайне. Согласны?

Вальский хотел попросить время на размышление, посоветоваться с супругой, но, взглянув на Штаммера, взял перо и дрожащими пальцами подписал обязательство о неразглашении тайны и активном содействии СД.

— Помните, нас интересует все, что касается настроения жителей, — инструктировал фон Штаммер. — Тут важно всякое, казалось бы, незначительное высказывание, даже выражение лица. Например, хоронят погибших немецких солдат, — житель улыбается. Достаточно. Сегодня он улыбается, завтра смеется, послезавтра убивает сам. Надо уничтожать не только партизан, но и тех, кто может стать партизаном. Вы поняли?

Покидая кабинет, Вальский все же упросил оберштурмфюрера дать жене визу на выезд. Судьба имения его по-прежнему беспокоила: не сгорел ли дом, не вырублен ли парк?

Начиная со следующего дня, квартиру вновь испеченного резидента начали посещать осведомители. В субботу явился связной и забрал пачку доносов на людей, высказывавших недовольство немцами.

К концу второй недели Вальский вполне освоился со своей новой ролью, тем более что круг осведомителей был невелик. К Вальскому изо дня в день приходили четыре потрепанных субъекта, чем-то похожих друг на друга. Он покрикивал на них, когда они являлись с пустыми руками, хвалил успевающих, выплачивал им гонорар по установленной таксе, когда они приходили с добычей.

Они были сродни ему, эти люди, так долго и глубоко скрывавшие свою злобу и даже сейчас не вставшие на путь открытой борьбы. Он им даже немного завидовал, — в случае чего, они так и останутся незамеченными. Вальский восторгался теми, кто действовал открыто в городской управе и полиции, но не одобрял их, — мало ли что могло произойти на фронте. Даже временный захват города частями Красной Армии сулил большие неприятности, а эти, осторожные и тишайшие, останутся в стороне.

Постепенно у резидента установились дружеские отношения с осведомителями. Никогда еще Вальский так много и охотно не разглагольствовал. На заводе он не имел круга знакомых, его интересы слишком отличались от интересов окружающих, а эти высланные кулаки, осужденные за контрреволюцию, белогвардейцы, скрывающие свое прошлое, были понятны и близки ему.

Записка, переданная связным, несколько испортила настроение Вальского. Штаммер писал коротко: «Вы ловите мелкую рыбку. Нужны коммунисты и в первую очередь партизаны».

Прошла неделя. Осведомители обнаружили нескольких коммунистов, укрывшихся от регистрации, но выявить партизан по-прежнему не удавалось. «Резиденту» наполовину снизили паек.

Прошла еще неделя, и Вальского вызвали в гестапо. Фон Штаммер принял его суровее, чем при первом свидании, и даже не предложил сесть. Резидент так и остался стоять перед столом, переминаясь с ноги на ногу.

— Плохо работаете. Сеть у вас хорошая, а ловите мелкую рыбешку, — медленно цедил фон Штаммер, не вынимая изо рта папиросы. — Пора и за крупную приниматься. Надо понять: если мы не уничтожим партизан, они могут уничтожить нас. Эти бандиты с каждым днем все больше наглеют, регулярно выпускают листовки, клевещут на доблестную германскую армию, — Штаммер протянул Вальскому листок с красной звездочкой, в котором подробно сообщалось о разгроме немецких войск под Москвой.

Вальский невольно съежился, когда понял, что сообщение о разгроме не вымысел. Еще ни разу листовки со звездочкой и таинственной надписью «ГК» не сообщали лжи. Это было известно и Штаммеру, — он сам точнее узнавал о положении на фронтах из этих листовок, чем из сводок личной квартиры фюрера.

— Так, как вы ищете партизан, вы их вообще не найдете, — продолжал Штаммер, когда Вальский осторожно положил листок на край стола. — Надо переходить к другим, более тонким методам. Надо самим создать партизанский отряд.

Лицо Вальского изобразило полное недоумение.

— Да, создать самим. Ловить рыбу на приманку, — подтвердил фон Штаммер. — Подберите подходящего человека из числа своих осведомителей или знакомых. Пусть он собирает вокруг себя недовольных, а чтобы у них не было никаких подозрений, натравите их на итальянцев. В городе стоит итальянский гарнизон. Итальянцы очень плохие союзники. Еще Наполеон, предшественник фюрера, говорил: «Чтобы Италию держать в страхе, нужна одна дивизия, чтобы оккупировать ее, нужно три, а чтобы воевать в союзе с Италией, нужно десять дивизий — затыкать бреши итальянского фронта». Вы знаете, что говорят итальянцы? Три города в России невозможно взять: Москву, Ленинград и Ольховатку. Как вам это нравится: город — Оль-хо-ватка.

Штаммер усмехнулся. Угодливо осклабился и Вальский, хотя внутри у него что-то заныло. Значит, правда, что наступление немцев задержано и фронт недалеко. Вот почему осведомители охотнее брали советские деньги, нежели немецкие марки.

— Итальянцев необходимо позлить, они будут лучше воевать. Пусть наш партизанский отряд нападет на итальянский гарнизон и убьет нескольких итальянцев. Если вы подберете хитрого руководителя, он сможет связаться с партизанским штабом, с другими партизанскими отрядами, он обрастет, как снежный ком. А потом мы их... — Штаммер загреб руками по столу. — А руководителю дадим возможность бежать через линию фронта к красным, он и там будет работать на нас. Вы меня поняли?

— Понял... — пролепетал Вальский, мысленно проклиная тот день и час, когда он связался с гестапо.

— Вот и хорошо, — заключил Штаммер. — Выполните это задание — будете награждены знаком фашистской чести, — он с гордостью ткнул себя пальцем в грудь, украшенную значком с изображением черного страусового пера, — если не выполните, ну, тогда...

— Выполню, все выполню, — лопотал испуганный Вальский, — мне бы вот имение возвратить.

— За успешную работу возвратим и имение, — пообещал оберштурмфюрер.

Глава тридцать пятая

Немецкое командование решило полностью восстановить большой механический цех, который до войны обслуживал не только все цехи металлургического завода, но и многие другие предприятия района. Гитлеровцы везли оборудование откуда только могли. Из Германии прибывали новые станки. Рабочие собирались вокруг них и уходили, посмеиваясь: «Барахло, а не станки, с ременным приводом! У нас о таких уже давно забыли».

Порой прибывали и захваченные немцами новейшие станки советских заводов с индивидуальным приводом и мотором. Таких станков в цехе работало всего два, остальные были выведены из строя чьими-то искусными и бесстрашными руками. Поломка обычно происходила при первой же попытке опробовать станок.

Станки старого типа не могли быть пущены в ход до тех пор, пока не будет закончен монтаж главной трансмиссии, а трансмиссия восстанавливалась черепашьими темпами. В довершение ко всему, из цеха начали исчезать приводные ремни. Их умудрялись похищать даже из запертой кладовой.

Гитлеровцы неистовствовали. Они арестовывали слесарей, токарей, монтажников, нескольких человек для острастки расстреляли, но хищения и поломки продолжались. Можно ли было чем-нибудь запугать людей, для которых цех был тюрьмой, а жизнь — медленным умиранием?

Двух женщин, продававших на базаре куски старых ремней, немцы арестовали и бросили в лагерь. Ремни перестали появляться на рынке, но из цеха исчезали по-прежнему.

Даже мастера — немца, взятого Вехтером из хозяйственной команды, гитлеровцы не пощадили и за недосмотр послали на передовую.

На пуск нового сверлильного станка, предназначенного для сверловки броневых листов, явились владелец завода барон фон Вехтер и начальник гестапо фон Штаммер. Их сопровождала группа офицеров. Несколько поодаль шел Смаковский. В присутствии немцев его обычное высокомерие сменялось беспокойной услужливостью.

Фон Вехтер вошел в цех, глядя поверх толпы, и, увидев огромный станок, сверкавший полированными частями, удовлетворенно улыбнулся.

Такое же выражение было на лице мастера Воробьева, худенького старика с небольшой козлиной бородкой. С трудом передвигая ноги, обутые в высокие валенки, Воробьев обошел станок, протер металлическую дощечку с надписью «УЗТМ» [Уральский завод тяжелого машиностроения.] и остановился у кнопок управления.

Фон Вехтер залюбовался герметически закрытой редукторной коробкой. Сквозь толстое смотровое стекло были видны купающиеся в масле шестерни, освещенные специальными лампочками. Такой редуктор мог работать годами без смены деталей.

Воробьев продолжал смахивать пыль даже там, где ее не было, — с рукояток управления, даже со сверл.

— Выслуживается, старый хрен, — шепнул Петру Прасолову стоявший рядом рабочий. — При нашей власти первым мастером был и сейчас из кожи вон лезет.

Осмотрев станок, фон Вехтер взглянул на мастера и небрежно кивнул ему головой.

Не медля ни секунды, Воробьев нажал пусковую кнопку... Загудел, набирая обороты, мотор, начали вращаться шестерни, и вдруг в редукторной коробке что-то треснуло. Свет сразу погас. Сквозь разбитое стекло вылетели обломки зубьев и брызги масла. Мотор взревел, освободясь от нагрузки, и шестерни, набравшие было скорость, вдруг замерли.

Воробьев отошел со смущенным видом и вытер лоб большим цветным платком.

Фон Вехтер бешено выругался и вплотную подошел к мастеру. Долго стояли они так друг против друга, немецкий барон и русский рабочий. Потом рука барона медленно опустилась в карман. Это увидели все, кроме Смаковского, который по-прежнему держался поодаль. Управляющий выскочил вперед и, схватив старика за бороду, пригнул его к земле. Воробьев присел, сморщившись от боли, но тотчас рванулся и выпрямился. И тут произошло то, чего уже никто не мог ожидать: мастер плюнул управляющему в лицо.

Двое гитлеровцев набросились на старика и начали его избивать.

Петр вздрагивал от каждого удара, словно били не мастера, а его самого.

Из задних рядов протискивался молодой широкоплечий рабочий, лицо его было перекошено от злобы. Прасолов заметил, что рабочий сжимает в руке тяжелый молоток.

— Брось, Гудович, опомнись, — зашептал Петр, — все равно этим не поможешь.

Но тот упрямо шел вперед. Это был любимый ученик Воробьева. Прасолов сильным движением вырвал у него молоток.

Гитлеровцы заметили какое-то волнение в толпе и подали команду разойтись, но рабочие только отступили назад.

Фон Штаммер приказал прекратить избиение Воробьева и направился к выходу. За ним поспешили остальные. Потерявшего сознание мастера немцы волокли за собой по цементному полу.

Откуда-то сверху донесся женский плач. Прасолов поднял голову, — в кабине крана, склонившись на борт, рыдала крановщица. Он стиснул зубы и направился к своему станку.

«Зубы в десны вдавливать, но сдерживаться», — повторял он про себя запомнившуюся фразу.

Рабочие разошлись по цеху.

Спустя полчаса взвод автоматчиков оцепил место, где стоял станок. Только после этого в цехе появились фон Штаммер, Гайс и Смаковский. Управляющий приказал Гудовичу собрать группу слесарей и демонтировать редукторную коробку, чтобы установить причину аварии. В бригаду вошел и Прасолов. Его никто не звал, он явился сам. Гудович понимающе взглянул на него и ничего не сказал.

Возле станка на полу уложили лист кровельного железа, и один из слесарей, просунувшись в отверстие, вылавливал на дне масляной ванны обломки шестерен и выбрасывал их наружу.

— Все, — коротко произнес он, выбравшись из отверстия и вытирая ветошью руки, до плеч вымазанные маслом.

— Ищи ты, — приказал Смаковский Гудовичу, и тот начал шарить по дну редукторной коробки.

Его пальцы нащупали небольшую зазубренную гайку. Гудович осторожно взял ее и отодвинул в самый дальний угол коробки.

— Больше ничего нет, — доложил он.

— Попробуй-ка ты, — кивнул Смаковский другому слесарю.

Тот сразу коснулся гайки пальцами, железо царапнуло о железо.

Прасолов похолодел.

Гайс рванулся к редуктору.

— Ни черта там нету, — хмуро сказал слесарь.

Гайс, прищурившись, расстегивал пальто.

Прасолов, как был в ватнике, с трудом протиснулся в отверстие и начал шарить по дну. И снова по железу царапнуло железо. Все замерли в ожидании. Гудович побелел. Начальник гестапо оглянулся на своих солдат и подошел ближе.

— Стервецы, сукины дети! — закричал Прасолов, с трудом выбираясь обратно. Ватник на нем задрался, он застрял в отверстии, но никто не думал ему помочь. — Искали, говорите, а это что? — И он торжественно положил на лист еще один осколок зуба.

Гайс начал было застегиваться, но, передумав, быстро сбросил пальто и сам полез в отверстие.

Гудович испуганно взглянул на Прасолова.

Зондерфюрер долго шарил по дну коробки, но ничего не нашел. Выбравшись из отверстия, он подошел к Штаммеру и недоумевающе развел руками.

Причину поломки так и не удалось выяснить.

Вернувшись из цеха, фон Штаммер освободил Воробьева, и тот с трудом поплелся в цех. К нему подошел Гудович, и оба они уселись у станка. Мастер долго любовался кусками шестерен и обломками зубьев.

— Чистая работа, Коля, а? — спросил он.

Зубья шестерен были идеально отшлифованы.

— Чистая, — отозвался Гудович, — куда им до нас! — и он показал рукой в сторону немецких станков.

Воробьев хитро улыбнулся.

— Я не о той работе говорю, а об этой, — он набрал полную руку мелких обломков. — Чистая, а?

Они долго сидели, складывая обломки шестерен и разговаривая вполголоса.

Старик почувствовал себя плохо. Гудович отвел его в контору и уложил на скамью.

Петр Прасолов очень обрадовался, когда увидел, что Воробьев вернулся. Он чувствовал себя ответственным за его жизнь.

Месяц назад в поселке поблизости от разъезда «Новый» Петр отыскал небольшой домик, где жил мастер Воробьев с женой и внуком. В городе строиться было негде, и старик облюбовал себе место здесь. «На вольном воздухе и к кладбищу ближе», — так полушутя-полусерьезно объяснял он свой выбор.

Прасолов и Воробьев долго разговаривали о новых порядках, о зверствах гитлеровцев, о положении на фронтах, о голоде, о заводе. Старик особенно интересовался положением в механическом цехе, где он не был с того дня, когда немцы вступили в город. Петр болтал о том, о сем, но мастер сразу понял, что парень явился к нему неспроста. Как только жена вышла из комнаты, он прямо спросил:

— Говори, зачем пришел? Время сейчас не такое, чтобы по гостям ходить.

Петр взглянул старику в глаза и решился:

— Я к вам, Федор Пафнутьевич, с просьбой от подпольного городского комитета.

— От городского комитета? — оживился Воробьев, но в то же время посмотрел на Прасолова с некоторым разочарованием: ему представлялось, что в комитете должны быть взрослые, солидные люди, такие, как Гаевой, Кравченко, — а тут вдруг явился его ученик, мальчишка, буян...

Мастер с недоверием посмотрел на Петра, но заметил жесткую складку в уголках его губ и незнакомое, суровое выражение глаз. «Скажи на милость, — с удивлением подумал старик, — до чего же парень повзрослел за это время!»

— От городского комитета большевистского подполья.

— А на что понадобились комитету мои мощи?

— Нас в цехе станки-автоматы замучили, — сокрушенно признался Петр. — Со старыми станками сами справляемся, ломаем помаленьку, детали растаскиваем; ремни режем. А вот пришли два фрезерных с Одесского завода — ничего с ними сделать не можем. В цехе к ним и подступиться нельзя: немцы сейчас же караульного ставят и устанавливают эти станки в особом пролете, тоже под охраной. Ну что тут сделаешь?

Старик беспомощно пожал плечами:

— А что я смогу сделать, Петя? Я и до завода не дойду.

— А вы и не ходите, Федор Пафнутьевич. Сами знаете, составы теперь по неделям на разъезде стоят. Уголь на паровозах — немецкий, не по нутру им, вроде как нам фашистская власть...

Воробьев хитро усмехнулся.

— Понял я тебя, Петя, — сказал он, — хорошо понял. Умные головы в городском комитете! Очень умные, и знают, к кому прийти. — Он добавил совсем растроганным голосом: — Спасибо, родные, что не забыли старика. Как же это я сам не додумался, что станочки-то неделями простаивают... можно сказать, под самым носом... Эх, дурак, старый...

— Инструмент какой нужен? — спросил Петр.

— Инструмент? — переспросил старик таким тоном, словно хотел выбраниться. — Да где ты такого мастерового видел, чтобы он у себя инструмента не имел? Пойди глянь: вся кладовая завалена, больше, чем сейчас в инструментальной.

С тех пор Прасолов знал: если в цех поступает новый станок и на нем начерчен мелом крестик, — это покойник, о нем можно не беспокоиться.

Сверлильный многошпиндельный станок прибыл в цех с пометкой Воробьева, но устанавливать и пускать этот станок гитлеровцы заставили самого Воробьева, узнав от кого-то об этом квалифицированном мастере.

Теперь тревога за старика несколько улеглась. Немцы избили его, но жить он будет. А вот что делать, если в цех поступят новые станки? Ходить по ночам на разъезд Воробьеву больше не придется: за ним теперь начнут следить, для того и выпустили...

Услышав за спиной чьи-то шаги, Прасолов взялся за ключ. Рядом с ним стоял Гудович.

— Завидую! — восхищенно сказал он. — Искусные руки и умная голова! Ведь ночью работал, а правильно определил и направление вращения, и место, где можно вызвать наибольшую поломку. Я себя уже знатоком считал, а далеко мне еще до старика. Хороший мастер! Сколько людей вырастил. Не зря живет.

— Ты это о ком? — спросил Петр, не отрываясь от работы.

Он никогда не считал Гудовича хорошим товарищем и недолюбливал его. Гудович был знающим наладчиком станков, неплохо учился в вечернем техникуме, но слыл в цехе заносчивым и хвастливым парнем.

— Брось, Петя, ты знаешь, о ком я говорю, — не обижаясь, ответил Гудович. — Меня сегодня Федор Пафнутьевич полностью проинструктировал, чувствует, что ему уже не придется этим заниматься, побили его крепко. «Передал, говорит, я тебе свои знания, передаю и задание. Временно меняй квалификацию, из наладчика делайся разладчиком». — Одно мне досадно — почему я сам до этого не додумался! Только я бы не гайку, а гранату там пристроил, вот бы она оттуда брызнула!

Петр обернулся. В глазах Гудовича светилось такое искреннее чувство, что ему нельзя было не поверить.

— Ну, а теперь показывай гайку, — хитро подмигнув, сказал Гудович.

Прасолов огляделся и достал гайку из-за пазухи.

Гудович долго рассматривал зазубренный кусок металла, при помощи которого удалось вывести из строя огромный станок.

Глава тридцать шестая

Врач тщательно осмотрел рану и, отвернувшись, сказал:

— Можете продолжать вашу деятельность.

Это была единственная фраза, которую он произнес за все время лечения.

После того как врач ушел, Сергей Петрович позвонил Пфаулю, оделся и вышел из квартиры. Голова у него кружилась — и от волнения, и от слабости, и от свежего воздуха. Его поразила белизна снега, сверкавшего на солнце. Когда завод работал, снег никогда не был таким чистым. Теперь на всей территории завода стояла непривычная тишина. Только издалека, со стороны механического цеха, доносилось громыхание мостового крана.

Постепенно ускоряя шаги, Крайнев дошел до главной улицы поселка. В огромных коробках разрушенных и сожженных домов из-под груд мусора торчали заржавевшие спинки кроватей. Страшно было смотреть на сохранившиеся кое-где обои — синие, голубые, розовые...

Но еще страшнее было смотреть на уцелевшие дома. Они пестрели вывесками: «Мануфактурная торговля господина Галактионова», «Бар-ресторан Семенихина», «Кино-театр «Германия», «Районная полиция»... Рядом с полицией было увеселительное заведение, у входа в которое покачивался на ветру самый настоящий красный фонарь...

Сергей Петрович снова ускорил шаги и дошел до перекрестка. Отсюда были видны трубы электростанции. Они дымили! Крайнев замер на месте и долго смотрел, как ветер подхватывал дым и уносил его в сторону города.

Грохот, раздавшийся за поворотом, вывел Сергея Петровича из оцепенения. Мимо него прошли тягачи, тащившие на буксире два танка. У первого танка была пробита, словно высверлена, толстая боковая броня, у второго была разворочена башня.

«Повезли на ремонт», — с горечью подумал Крайнев.

Над заводскими воротами, где раньше красовалась надпись: «Государственный металлургический завод», теперь висела маленькая, наспех сделанная вывеска: «Железоделательный завод барона фон Вехтер». У ворот расхаживали автоматчики в шинелях мышиного цвета.

Когда Крайнев назвал свою фамилию дежурному полицаю с повязкой на руке, полицай с изумлением посмотрел на него и молча пропустил на завод.

«Слышал обо мне, — с усмешкой подумал Сергей Петрович, миновав проходную, — считал, что я уже покойник».

Он быстро шел по асфальтированной дорожке, которая вела к заводоуправлению. Сколько раз он ходил по ней, то торопясь в цех, то возвращаясь домой, с тем особым чувством удовлетворения работой, которое снимает любую усталость.

Вот и знакомая площадь перед заводоуправлением. Здесь он впервые увидел немцев. С сильно бьющимся сердцем Крайнев поднялся на второй этаж, задыхаясь то ли от слабости, то ли от волнения. По коридору он пошел медленно, стараясь отдышаться. В бывшей приемной директора дежурил немецкий офицер. Назвав ему свою фамилию, Сергей Петрович решительно распахнул дверь кабинета.

За столом, развалясь в директорском кресле, сидел фон Вехтер. Против него стоял подросток в рваном, засаленном комбинезоне и без шапки.

— Двадцать раз плеть, — сказал Вехтер, обращаясь к солдату, стоявшему у двери.

— За зажигалку? — В голосе мальчика послышались слезы. — Я же ее не украл, а сам сделал. Мать просила — дома плитку разжечь нечем.

— Убрать! — коротко приказал Вехтер, и солдат молча вытолкал подростка за дверь.

— Я инженер Крайнев, — сказал Сергей Петрович, когда Вехтер уставился на вошедшего. — Хочу работать на заводе.

Вехтер посмотрел на него с интересом.

— Я очень много слышал об вас. Ви спас нам станция, ви наш друг. Мне говорил о вас господин Пфауль. Но ви был начальник мартеновский цех. Почему он так сильно разорвался?

— Мартеновский цех взрывал не я. Но то, что я сделал, гораздо важнее. Станция — ключ ко всему заводу.

Вехтер размышлял недолго:

— Ви назначены начальник механический цех.

— Я же металлург, а не механик, — возразил Сергей Петрович.

— Металлург мне не нужно. Мне нужно твердая рука — уничтожить бацилла большевизма. Я думал: русский рабочий — лодырь, но я понял: он саботажник. Нужно заставить работать вот так, — Вехтер взял со стола небольшую бронзовую фигуру сталевара и зажал ее в кулаке, — вот так, держать и не выпускать. Ви — начальник механический цех. За хороший работа ви получит хороший деньги, повышение и орден для восточной народ. Ви потом может иметь свой небольшой фабрик.

Крайнев вышел от Вехтера, испытывая одновременно и радость и разочарование. Его радовало, что он получит доступ на завод, сможет связаться с подпольщиками и с их помощью сумеет взорвать станцию. Но в то же время он был разочарован тем, что станция оказывалась вне сферы его влияния. Он еще не знал, что даже управляющий заводом не имеет права распоряжаться на станции.

Несколько дней Сергей Петрович сидел в конторе механического цеха, уточняя списки рабочих. Покончив с этим, он собрал людей возле инструментальной, где раньше всегда проводились митинги.

За последнее время Крайнев начал уже привыкать к тому, что тот или иной рабочий провожает его откровенно враждебным взглядом. Но сейчас все глаза открыто смотрели на него с одним и тем же выражением ненависти и злобы. Казалось, легче стоять перед дулами вражеских винтовок, чем чувствовать на себе эти пронизывающие, уничтожающие взгляды.

Крайнев долго стоял молча.

— Ну что, ты будешь молчать, а мы слушать? — спросил из толпы чей-то насмешливый голос.

Как начать? Как обратиться к этим людям? Крайневу неудержимо хотелось назвать их привычным словом «товарищи», — но разве это было возможно?

— Граждане рабочие... — наконец выговорил он и тотчас же заметил, что даже и эти слова вызвали невольное удивление.

Сергей Петрович закурил сигарету. Рабочие внимательно следили за каждым его движением. Ему показалось, что все обратили внимание на то, как дрожала спичка в его руках.

— Я хочу навести в цехе порядок, — продолжал он. — С сегодняшнего дня, с этого часа отвечать за поломку станка будет тот, кто действительно виновен.

— А как его сыщешь? — крикнул кто-то из толпы.

— После собрания объясню каждому в отдельности. Будете заходить в мой кабинет в порядке табельных номеров.

— Начал вроде как за здравие, а кончил за упокой, — донеслось из другого конца помещения.

Весь день Крайнев принимал рабочих в своем кабинете. Спросив номер и сверив его с фамилией по списку, он говорил коротко и твердо:

— Про спаренную езду на транспорте знаешь? Вот так будет и у нас. Ты прикреплен к станку номер двадцать три. Со своим напарником работаете в две смены. В чьей смене сломают станок, того сейчас же в гестапо. Распишись.

Роль жестокого начальника ему удавалась: он чувствовал это по тем ненавидящим взглядам, которые бросали на него рабочие.

Расписавшись в списке против номера своего станка, они уходили, а Крайнев с восхищением смотрел им вслед. Он гордился ими. Он ясно видел, что это свои, советские люди, которых врагу не удалось и не удастся сломить.

Окончив прием, Сергей Петрович свернул список и бросил в печь, — если его и убьют, то этим списком никто не воспользуется.

Крайнев долго сидел за столом, сжав голову руками, потом он решительно поднялся и пошел в мартеновский цех. Он должен, наконец, найти людей, которые помогли бы ему встретиться с Тепловой.

На рабочей площадке печного пролета он остановился, увидев мрачную картину разрушения.

На месте печей виднелась лишь арматура, покосившаяся, ржавая, засыпанная битым кирпичом. Из развалин третьей печи торчала огромная глыба металла застывшей плавки. У пятой все было так, как в последнюю ночь. Ложка для взятия пробы валялась у окна, куча доломита высилась на площадке. Заправочный материал от сырости превратился в легкий, пушистый порошок.

Сергей Петрович услышал голоса, доносившиеся из открытой двери экспресс-лаборатории. Он заглянул туда. У окна сидели Опанасенко и Сашка; услышав шаги, они испуганно вскочили, словно их поймали на месте преступления.

— Сергей Петрович... — растерянно пробормотал обер-мастер и даже улыбнулся, но сейчас же насупился.

Сашка хотел было проскользнуть в дверь, но Крайнев загородил ему дорогу.

Наступило неловкое молчание.

Первым нарушил его Крайнев.

— Выйди отсюда на минутку, Ипполит Евстигнеевич, — попросил он обер-мастера тем тоном, каким обычно говорил с ним.

— Не выйду, — решительно заявил он, — здесь я начальник, а вы в механическом, там и распоряжайтесь. Сейчас мы оба равноправны, вы надо мной уже откомандовались.

«Так вот ты какой! — подумал Крайнев. — Значит, не только хотелось тебе домик сберечь, но и покомандовать. Власти захотелось».

— Мне нужно с Сашей поговорить, — объяснил он обер-мастеру. — Хочу его к себе в цех взять, нужен мне расторопный парнишка.

— А чего я там не видал? — зло огрызнулся Сашка, пытаясь протиснуться в дверь.

— Об этом надо было сначала меня спросить, — солидно заметил Опанасенко. — Такой уж порядок — начальник с начальником договариваются, а рабочих переманивать неудобно как-то. Расторопный парнишка и мне нужен.

— Ипполит Евстигнеевич, я прошу вас, дайте мне самому с ним поговорить, — как можно мягче произнес Крайнев.

Опанасенко, тревожно поглядев на Сашку, вышел из комнаты.

Оставшись наедине с Сашкой, Крайнев пытливо посмотрел ему в глаза. Сашка спокойно выдержал его взгляд.

— Записку эту передай Вале Тепловой, — сказал Сергей Петрович, протягивая ему конверт.

Сашка побледнел.

— Никакой Тепловой я не знаю, — не задумываясь, ответил он.

Сергей Петрович невольно усмехнулся, сунул конверт Сашке в карман и поспешно вышел, не давая парню опомниться. Но Сашка выскочил за ним вслед.

— Возьми свою записку! — крикнул он, на бегу бросая конверт. — Какую-то Теплову еще выдумал. Тю! — и исчез за печью.

Глава тридцать седьмая

С того времени как Вальского последний раз вызвали в гестапо, он не находил себе покоя ни днем ни ночью. Он мечтал заслужить расположение и благодарность немецких властей, но в то же время страшился мести советских патриотов. С фронта поступали тревожные известия: немцев громили под Москвой и остановили в Донбассе, неподалеку от Ольховатки.

Поздней ночью, закончив прием осведомителей и оставшись один (супруга выехала осмотреть имение), Вальский испытывал такую тревогу, что не мог уснуть до утра.

Прошла неделя. Осведомители, боясь провала, не соглашались на создание провокационного отряда. Напрасно Вальский упрашивал, сулил награды, поил водкой.

В субботу явился связной. Забрав очередную пачку доносов, он вскоре вернулся и принес от Штаммера лаконичную записку: «Даю еще неделю срока».

Вальский окончательно струсил. Он даже перестал бриться. Руки у него так дрожали, что он не мог держать бритву.

И вдруг ему показалось, что его звезда снова начинает восходить.

Вечером, за несколько минут до «комендантского» часа, явился Пивоваров, о котором столько времени не было ни слуху ни духу. Он был худой, обросший, обтрепанный.

Вальский принял его как родного, накормил, угостил водкой. Во время совместной работы в цехе они не были слишком дружны, хотя Пивоваров и пытался заслужить доверие своего начальника. В разговорах с ним он, не стесняясь, издевался над тем, чем восторгался на собраниях.

На этот раз Пивоваров начал разговор издалека, но постепенно разоткровенничался:

— Я к вам за советом, Ксенофонт Петрович. Вы — единственный человек, с которым я могу говорить откровенно.

Пивоваров рассказал, как они с Лобачевым договорились сохранить станцию для немцев. После того как шнуры были подожжены, Нечаев убежал в заводоуправление, а Лобачев — домой, он, Пивоваров, проник в помещение станции и обрезал шнуры. Эту операцию ему удалось повторить после второго запала. Крайнев застиг его врасплох, но он обманул его, показав подделанную записку. Когда Крайнев ушел, он извлек детонаторы и зажег ящики с аммонитом, чтобы их уже нельзя было взорвать. Все шло хорошо. Как только немцы вступили в город, Пивоваров с Лобачевым выпили на радостях. Но утром явился Крайнев с немецкими солдатами. Он убил Лобачева, а Пивоваров едва спасся, убежав черным ходом. С перепугу он скрылся из города и все время прятался в селе.

Что ему еще оставалось делать? Не мог же он явиться к немцам, которые за ним охотились! Нужно было донести на Крайнева, — но кто бы ему поверил? Ведь тот опередил его с Лобачевым и сумел втереть немцам очки. Услышав о смерти Крайнева, Пивоваров вернулся в город, но теперь узнал, что этот опасный человек жив, и растерялся.

— Теперь я уже не знаю, что и делать. К немцам идти боюсь, с Крайневым встретиться боюсь, жить не на что. Совсем погибаю, Ксенофонт Петрович.

Пивоваров быстро пьянел и не замечал, что хозяин слушает его с заблестевшими глазами.

Как только гость захрапел на диване, Вальский забегал по комнате, не в силах сдержать овладевшее им возбуждение.

— Вот это находка! — шептал Вальский. — Теперь мы с вами рассчитаемся, товарищ Крайнев!

Не было человека, которого Вальский ненавидел больше, чем Крайнева. Это он в течение месяца выправил работу цеха и доказал всем, что Вальский был никуда не годным руководителем. Это он с первой плавки освоил сложнейшую бронетанковую сталь и завоевал на заводе огромный авторитет.

Вальский и раньше не верил в то, что Крайнев может искренне служить немцам. Но до сих пор у него не было никаких доказательств этого. Теперь, после разговора с Пивоваровым, все стало ясно: Крайневу удалось обмануть немцев.

Вальский испытывал неудержимое желание побывать на допросе Крайнева, самому допрашивать, любой ценой вырвать у него признание.

«К нему не так легко будет подступиться, — размышлял Вальский, — он спас станцию, подготовил к пуску механический цех. Но все это — ничто по сравнению с вещественным доказательством, которое лежит у меня на диване. — Он с нежностью посмотрел на громко храпевшего Пивоварова. Сама судьба приготовила ему этот подарок. И вдруг еще одна счастливая мысль осенила Вальского: — Вот кого нужно сделать начальником «партизанского» отряда! Лучшего не найти! Прикидывался общественником, немцы его преследовали...»

Вальский подошел к столу и выпил рюмку водки. Жизнь возвращалась к нему. Теперь немцы вознаградят его по заслугам. Они вернут ему имение.

— Оно мое, мое! — шептал Вальский, страстно сжимая руки.

Плохо только, что жизнь возвращалась с таким опозданием.

Он подошел к зеркалу и долго рассматривал свое морщинистое, одутловатое лицо, на котором торчали короткие седеющие усики.

Утром Вальский заставил Пивоварова повторить рассказ и подробно записал все — слово в слово. Только после этого он отпустил гостя, дав ему опохмелиться и назначив день следующей встречи.

Глава тридцать восьмая

У директора завода Ротова никогда не было такого главного инженера, который удовлетворял бы его требованиям и с которым он мог бы сработаться. Директор каждого мерил своей меркой, и никому эта мерка не подходила. Ему требовался помощник, талантливый и покорный. Обычно эти качества редко совмещаются в людях. Покорностью и уступчивостью отличались лишь малоодаренные инженеры, а талантливые неизменно оказывались несговорчивыми и строптивыми. Конфликт был неизбежен в обоих случаях: послушные инженеры не удовлетворяли директора потому, что плохо работали, талантливые — потому, что отказывались безоговорочно слушаться.

Прежде чем стать директором крупного завода, Ротов и сам долгое время был рядовым инженером.

Блестяще окончив институт, где он успешно совмещал учебу с руководящей партийной работой, Ротов неожиданно заявил, что хочет пойти в доменный цех в качестве подручного горнового.

— Да почему же к горну? — недоумевали члены комиссии по распределению молодых специалистов.

Особенно удивлялся маститый профессор, убеждавший Ротова остаться при институте.

— Вы же мартеновец, на что вам дался доменный цех?

— Именно потому, что я мартеновец, мне и нужно попрактиковаться в доменном. Сталеплавильное дело я знаю, мастером сработаю, плавку пущу. Я хочу и доменное дело знать до тонкостей.

Это решение созрело у Ротова после одного случая, свидетелем которого он был во время производственной практики.

На завод приехал начальник главка, впоследствии нарком черной металлургии. Вместе с начальником цеха, истеричным и крикливым Вальским, он осматривал печи, подолгу задерживаясь у каждой из них. Когда начальник главка подошел к печи, где Ротов работал подручным сталевара, Вальский посмотрел на пробу и, демонстрируя свою требовательность, грубо сказал мастеру:

— Чего маринуешь плавку? Она давно готова.

Мастер был самолюбивый старик. Он с давних пор терпеть не мог начальника цеха за то, что тот чуждался технологии, никогда на своем веку не выпускал плавок и лишь ретиво администрировал. Усмехнувшись в усы, старик отдал начальнику палку, которой снимал с пробы корочку шлака, и сказал:

— А если готова, Ксенофонт Петрович, то пускайте сами на здоровье, — и пошел прочь.

Растерявшийся Вальский так и остался стоять с палкой в руке.

Начальник главка смотрел на него, чуть заметно улыбаясь.

Чтобы как-нибудь выйти из положения, Вальский приказал послать за другим мастером.

Начальник главка взял у Вальского палку и распорядился достать пробу. Умелым и точным движением он смахнул корочку шлака, поморщился, велел добавить газу, чтобы подогреть металл, и только через полчаса приказал выпустить плавку.

Позже Ротов узнал, что начальник главка, уже будучи инженером, поднялся по всем ступеням производственной лестницы, начиная от рядового канавного. Ротов понял, что именно таким и должен быть инженер новой школы, и во время практики ни одной минуты не потерял зря. Еще до окончания института он работал мастером в небольшом мартеновском цехе, а получив звание инженера-сталеплавильщика, твердо решил так же глубоко, до самых тонкостей, изучить и другие металлургические специальности. Он был уверен, что ему предстоит большая руководящая работа, и, как капитан корабля, обстоятельно и неторопливо готовился к дальнему плаванию.

Окружающие с удивлением смотрели, как этот еще молодой, но уже грузный человек, созданный, казалось, для того, чтобы руководить и распоряжаться, таскает носилки с песком в паре с низкорослым и щуплым подростком. Впрочем, Ротов носил песок недолго. Вскоре он стал горновым, а затем мастером. Его смена быстро завоевала первенство и, не выпуская, держала переходящее красное знамя. От назначения его помощником начальника цеха Ротов упорно отказывался, — ему нужен был досуг. Наскоро пообедав после смены в цеховой столовой, он шел в другие цехи и проводил там по пять-шесть часов за изучением технологии. Особенно углубленно исследовал он причины неполадок и аварий и изыскивал способы их предотвращения. Узнав о затянувшейся плавке в мартене или о поломке валков в прокате, он спешил туда и внимательно наблюдал за тем, как восстанавливается процесс производства. Ротов не разбрасывался и, наметив себе какой-нибудь цех, ежедневно посещал его. Так было удобнее. Люди привыкали к нему, он привыкал к людям. Его считали студентом-практикантом, и он никого не разубеждал.

— Шел бы ты в техотдел, Леня, инспектором по авариям, — шутливо сказал ему однажды его однокурсник, работавший уже начальником блуминга, — очень уж ты авариями интересуешься. Или ты себя на главного инженера готовишь?

Ротов серьезно ответил:

— Ты угадал. Готовлю. И знаю, что из меня главный инженер получится, а вот из тебя... Из тебя, кажется, и начальник цеха не получился.

Однокурсник покраснел. Блуминг работал неважно, часто останавливался, давал много брака.

В отместку однокурсник прозвал Ротова «практикантом на главного инженера». Кличка привилась и долго сопутствовала Ротову. Но это не смущало и не сердило его.

Шли годы. Ротов не торопился, и его никто не торопил. Он работал, по-прежнему бывал во всех цехах и много читал. Родные его не обременяли. Отец — лекальщик завода «Красный путиловец» — зарабатывал достаточно и, в случае необходимости, мог еще помочь и сыну.

Девушки льнули к Ротову, хотя его никак нельзя было назвать красивым. Большой, выпуклый лоб, широко расставленные глаза, упрямый туповатый нос, крупные, с решительной складкой губы, коротко остриженные, жесткие и непослушные волосы — во всем этом, казалось, не было ничего привлекательного. Но в его походке, спокойной и твердой, в манере говорить, неторопливой и уверенной, во всем его облике чувствовалась такая внутренняя сила, которая покоряла и влекла к себе.

У него были увлечения, но все они оказывались кратковременными. Кому нужен был молодой человек, уделяющий своей девушке только вечер выходного дня? От него уходили к другим, менее занятым, более внимательным.

И все же нашлась одна, которая полюбила его и не ушла, как остальные.

От общественной работы Ротов уклонялся, считая, что она отнимает время, которого ему и так не хватало. В конце концов его вызвали в партийный комитет, и ему пришлось объясниться начистоту.

Секретарь парткома Гаевой — тоже однокурсник Ротова — внимательно выслушал его, но не одобрил.

— Ты — Плюшкин. Самый настоящий гоголевский Плюшкин. Копишь и складываешь в копилку. А по-моему, ты накопил уже достаточно, чтобы поделиться и с другими. Так, дружок, можно и привыкнуть брать без отдачи. Пойдем на компромисс. Я дам тебе такую нагрузку, которая придется тебе по душе. Пиши в газету. Об отстающих цехах, о передовых. Давай анализ их работы. Для начала возьми под обстрел блуминг, потом мартен.

Предложение Гаевого действительно пришлось Ротову по душе. Теперь, кроме вопросов эксплуатации, он занимался и экономикой. В связи с этим ему часто приходилось бывать в плановом отделе, где работала девушка по имени Людмила. Так они познакомились.

Первая написанная Ротовым статья была посвящена неиспользованным резервам блуминга. Блумингом по-прежнему руководил однокурсник, давший Ротову кличку «практиканта». Статья была обсуждена на партийно-хозяйственном активе. Ее пытались опровергать. Главный инженер завода Стоковский всячески шельмовал автора за безграмотность и всезнайство. Ротов отбивался репликами, хотел выступить с резкой речью, но по ходу собрания понял, что это излишне: статья была признана верной. Ротова прикрепили к партийной организации блуминга.

Через месяц появилась другая его статья, на этот раз посвященная мартену, — «Куда ведет нас американская школа?» Сайл бесился, Стоковский перестал замечать Ротова, Гаевой торжествовал.

После очередного собрания актива, на котором Стоковский квалифицировал предложения автора статьи как хулиганство в технике, а автор статьи обозвал главного инженера консерватором и трусом, Людмила, ставшая к тому времени женой Ротова, спросила его:

— Леня, если бы тебя назначили главным инженером, ты бы пошел?

— Что ты, Людмила! — испугался он. — Я еще слишком мало знаю! У меня еще пробел в энергетике. Думаю пойти в ремонтную бригаду на электростанцию.

Ротов уже несколько раз отказывался от должности помощника начальника доменного цеха. Когда нажим усилился и возникла опасность, что его могут назначить, не спрашивая согласия, он пошел в партком.

— Хочешь, чтобы блуминг увеличил производительность? — без обиняков спросил он Гаевого.

— Странный вопрос! — усмехнулся Гаевой. — Ведь блуминг — наше узкое место.

— Тогда помоги мне перейти на работу мастером нагревательных колодцев.

— Надумал что-нибудь?

— Надумал.

— Выкладывай.

Ротов коротко рассказал.

Прокатка опережает нагрев слитков. Операторы могли бы значительно, раза в полтора, превысить проектную мощность стана, но колодцы не успевают нагревать такое количество металла. По американскому проекту в каждый колодец помещают четыре слитка стоймя, а он, Ротов, предлагает класть еще два сверху.

— В чем же дело? — спросил Гаевой.

— Все отказываются. И начальник цеха, и технический отдел, и главный инженер.

— А что говорят?

— Многое говорят, а еще больше пишут, — Ротов вытащил из кармана ворох бумажек с резолюциями.

Начальник цеха, ссылаясь на опыт американской школы, предупреждал, что подовые балки не выдержат такой нагрузки, что изменится направление газа в колодцах, что сместится усадочная раковина в слитках, посаженных горячими. Стоковский написал коротко: «Технический бандитизм!» — и перечеркнул всю страницу.

— Ты, я смотрю, с американцами не в ладу, — сказал Гаевой, прочитав резолюции; он был механик и по металлургическим вопросам высказывался с осторожностью.

— Я со всеми не в ладу, кто говорит, что можно делать только так, как делали до сих пор, — ответил Ротов. — всегда думаю, а как бы сделать иначе, лучше.

— Так ты и домну скоро предложишь задрать вверх горном, — пошутил Гаевой, выгадывая время для размышления.

— Ты, Гриша, не крути, я от тебя многого не прошу. Помоги мне перейти на блуминг.

— А что ты там будешь делать?

— Это уж мое дело.

— Нет, расскажи.

— Ночью, когда буду дежурить, посажу в несколько колодцев по шесть слитков, прослежу за их нагревом, за прокатом, отберу образцы для испытаний, и если все будет хорошо, на следующую ночь посажу столько же во все колодцы.

— А если сорвешься? Если действительно балки полопаются? — спросил Гаевой.

— Ну, подумаешь, балки! Может, какая и лопнет — отремонтируют. А если не сорвусь? — горячо воскликнул Ротов. — Это же значит — вместо двух тысяч семисот четыре тысячи тонн. Сейчас, когда каждая тонна стали на учете...

Гаевой долго думал.

— Ну, решил? — нетерпеливо спросил Ротов.

— Нет, я думаю о другом. Что из тебя получится? Для того чтобы расти, нужно работать в одном цехе. Вот в доменном тебя давно выдвигают в помощники, проверят на этой работе — начальником назначат. А тут ты опять начинаешь с начала, с нагревальщика. Тебе давно пора быть на руководящей работе, ты переросток.

Ротов разозлился. Это слово надоело ему еще в школе. Он был выше всех в классе, учился лучше всех; в его летах всегда сомневались и не раз требовали метрических выписей.

— А ты недоучка! — закричал он. — Я к тебе как к инженеру, как к коммунисту пришел за помощью. Ведь по твоему же предложению меня к блумингу прикрепили. Вот результат моей работы. Решай. Идти мне здесь больше не к кому. Директор в отъезде, он бы поддержал. Поможешь или нет?

— Помогу, — сказал Гаевой, чувствуя, что Ротов сейчас хлопнет дверью и уйдет. — Черт с ним, отвечать будем вместе. От административного взыскания тебе не уйти. Стоковский беспартийный и такого случая не упустит. А от партийной ответственности избавим, возьму все на себя. Я только одного не могу понять — то ли ты в самом деле много знаешь, то ли ни черта...

— А если и ни черта, то это тоже неплохо, — вызывающе ответил Ротов. — Ты вспомни Бессемера: он говорил, что открыть новый процесс производства стали ему помогло полное незнание металлургии. Он был свободен от всяких догм и канонов. Плохо другое — блумингу теперь не будет хватать слитков, мартен не обеспечит.

У Гаевого загорелись глаза:

— Вот это и хорошо. Это очень хорошо, Леня. Сейчас Стоковский носится с проклятым Сайлом, как с писаной торбой. Ему торопиться некуда, металла достаточно. А если блуминг прижмет, придется распрощаться с Сайлом, а может быть, и со Стоковским. Они же, мерзавцы, всю работу тормозят! Ну, а насчет незнания — это парадокс.

Гаевой ненавидел главного инженера за барские манеры, за апломб, за консерватизм. Всем существом он чувствовал в нем чужака, но доказать это было трудно.

— Надо сегодня же испробовать нагрев в двух-трех колодцах, — все так же горячо продолжал Гаевой. — Только сделаем иначе, чем ты предлагаешь. Возьмем в оборот начальника блуминга. Расставим людей в смене: на стан — лучшего оператора, к колодцам — лучших нагревальщиков, на уборочные краны — лучших машинистов. Всех коммунистов-руководителей — в цех. Пусть потом разбираются, кто прав, кто виноват. Игра крупная. Выигрыш — тысячи тонн металла, старые нормы вверх тормашками. Проигрыш... — Гаевой помолчал. — Проигрыш — мы с тобой вверх тормашками...

Ротов смотрел на него с восхищением. Именно таким, увлекающимся, горячим, смело идущим на риск, он знал Гаевого по партийной работе в институте.

— Медлить нельзя, — продолжал между тем Гаевой, — директор уехал в Москву защищать Григорьева, избавляться от Сайла. Если все будет хорошо, дадим ему вдогонку телеграмму. Понимаешь, как она ему там поможет? Хочешь не хочешь, а придется форсировать печи.

Гаевой снял трубку и позвонил в отдел кадров:

— Ротова переведи на блуминг. Сегодня же. Сейчас же. Ни с кем не согласовывай, с начальниками я договорюсь сам.

Он вызвал доменный цех и, закрыв мембрану рукой, весело сказал:

— Началось самоуправство. А ты сейчас уходи, я буду с блуминга людей вызывать.

Бережно сложив бумажки с резолюциями, он запер их в сейф.

— Можете идти, товарищ Ротов, — официально сказал Гаевой, — ваше предложение принято. — И улыбнулся одними глазами.

За четыре часа до начала смены Ротов явился на колодцы и застал всех в сборе. Возле оживленного Гаевого с унылым видом стоял начальник блуминга. Он понимал, что Стоковский в любом случае наложит на него взыскание, и знал, что оно будет особенно строгим, если эксперимент окажется удачным...

Ротов принялся командовать. Гаевой не узнавал его. Куда делась спокойная, тяжелая походка, неторопливая речь? Он метался по площадке, наблюдая за посадкой каждого дополнительного слитка, кричал на машинистов и ругался, как никогда в жизни. К началу ночной смены все восемьдесят четыре колодца были заполнены слитками. Начали прокатку, и Ротов побежал к стану. Оператор ни на секунду не отрывался от рукоятки управления. Когда он хотел курить, ему вставляли в рот зажженную папиросу. Семитонные слитки быстро мчались по рольгангу к стану, втягивались валками в одну сторону, потом в другую, становились тоньше и длиннее. Ротов побежал на колодцы, потом опять вернулся к стану. Выдав тысячу двести тонн вместо восьмисот, уставший от беготни, от нервного возбуждения, он ушел домой спать, но долго лежал с открытыми глазами, ни о чем не думая, испытывая одно чувство, заполнившее его всего, — радость.

Вечером приехал Гаевой. Он быстро вошел в комнату, еще более возбужденный, чем во время беседы в парткоме.

«Седые виски, а какие молодые глаза! — успела подумать Людмила. — Седеет, но не старится».

— Победа и разгром! — сказал Гаевой, бросая кепку на диван. — Начальника блуминга Стоковский снял и перевел старшим мастером на колодцы, чтобы впредь и другим неповадно было.

— А его? — встревожилась за мужа Людмила.

— Он уволен с завода, — спокойно сказал Гаевой.

Ротов побледнел. Он всего ожидал, но только не этого.

— Все хорошо, Леня, очень хорошо, — говорил Гаевой, не обращая внимания на испуганные глаза Людмилы. — Стоковский перегибает палку и тем самым разоблачает себя. Посиди дома, отдохни, с жинкой в театр сходи, — ведь ты ее не особенно балуешь.

Два человека сидели дома и с нетерпением ждали директора — Ротов и Григорьев. Третий — начальник блуминга — безотлучно дежурил на колодцах, боясь, что примеру Ротова последует кто-нибудь еще.

Как только вернулся директор, новый режим нагрева слитков был проведен приказом по заводу. После разгрома американской школы Сайла Стоковского перевели на рядовую работу, в отдел оборудования наркомата.

Вскоре после ухода Стоковского Ротова назначили начальником доменного цеха, но и ему, и Людмиле, и всем остальным было ясно, что эта работа не могла его удовлетворить. Он привык жить интересами всего завода и, в короткий срок наладив работу своего цеха, по-прежнему бывал в других цехах, на строящихся объектах, в плановом отделе.

Через год он был уже заместителем главного инженера, затем главным инженером. Это не удивило никого, но многих испугало. Ротов слишком много знал и требовал от своих подчиненных столько же, сколько и от самого себя.

Когда его, наконец, назначили директором завода, ему было жаль расставаться с технологией, и он с ней так и не расстался. У него по-прежнему хватало времени на все. Основным цехам он уделял день, остальным — вечер. Половину ночи он неизменно проводил за чтением. В выходной день директор появлялся в цехах только для того, чтобы разогнать по домам некоторых слишком усердных начальников. Он тщательно следил не только за тем, как его подчиненные работают, но и как они отдыхают.

При заводе был создан комбинат отдыха. В сорока километрах от города, на берегу живописного горного озера, быстро вырос дом отдыха с летним театром, кинотеатром, рестораном, лодочной пристанью, пляжем. Неподалеку раскинул свои палатки и пионерский лагерь. Поездка сюда была для командного состава обязательной, от нее освобождал только директор.

Ротов начал строить комбинат, еще будучи главным инженером. Директор завода счел это вмешательством в свои функции. Но такова уж была натура главного инженера, что он не мог не вмешиваться решительно во все. И если по этой причине он, будучи главным инженером, не ладил с директором, то теперь, будучи директором, по той же самой причине не ладил с главным инженером. У него хватало времени на все. На каждого работника, вновь назначенного к нему на завод, Ротов смотрел как на неизбежное зло. И когда к нему в кабинет вошел маленький, худой человечек, положил на стол приказ о назначении Мокшина Евгения Михайловича на должность главного инженера и сел в кресло, протирая запотевшие с мороза очки, директор с нескрываемым изумлением посмотрел на его подслеповатые глаза с короткими рыжими ресницами, на всю его тщедушную и слабую фигуру.

К этому времени Ротов привык считать себя непогрешимым, а свой путь — единственно правильным для советского инженера. Этого тщедушного, крупноголового человека он решительно не мог представить себе в цехе, на рабочем месте. И руки у будущего главного инженера были маленькие, женские.

Директор сразу принял его в штыки.

— Вы на производстве когда-нибудь работали? — спросил он таким тоном, словно от этого зависело, будет ли Мокшин работать на заводе.

Тот кивнул головой. Губы у него были плотно сжаты, казалось, он не мог разжать их.

— Где? — спросил директор.

Мокшин с трудом разжал губы и ответил басом:

— Знаете что, товарищ директор, с моим личным делом вы познакомитесь в отделе кадров. А сейчас не будем терять время на взаимные расспросы. Завод не в таком состоянии, чтобы можно было терять время. О заводских делах тоже пока говорить не будем — осмотрю вначале сам. Техническая политика на заводе — моя, остальное — ваше. Установку о работе получил от наркома. Кстати, могу передать вам одну его фразу дословно, до буквы: «На этом заводе считают, что у них большие достижения, потому что большой объем работы. А качественные показатели у них плохие. Забыли там, что количество растет из качества».

Он встал, протянул маленькую, но, как оказалось, очень сильную руку и вышел.

Ротов растерялся, — кажется, впервые за всю свою жизнь.

Из всех главных инженеров этот оказался самым беспокойным. Он прочно занял свое место в руководстве заводом, и Ротов чувствовал, как сужается круг его директорской деятельности. Для того чтобы совсем не оторваться от цехов, Ротов стал проводить рапорты, чередуясь с Мокшиным. Иногда директор вмешивался в распоряжения главного инженера, но главный инженер каждый раз давал ему понять, что он не прав.

Вскоре произошел случай, заставивший Ротова впервые усомниться в своей непогрешимости.

Директор давно уже собирался на сутки остановить цехи, с тем чтобы очистить газопровод. Мокшин принципиально договорился с ним, что цехи остановятся 1 июня 1941 года. Но когда соответствующее распоряжение появилось за подписью главного инженера, Ротов усмотрел в этом неуважение к своему директорскому достоинству и передвинул срок на 1 июля.

После того как началась война и завод перешел на оборонные заказы, остановка цехов на сутки, естественно, оказалась невозможной. Ротов понимал, что в конце концов цехи придется остановить больше чем на сутки, но ничего не мог придумать. Советоваться с главным инженером он не хотел, так как чувствовал, что сам во всем виноват. А Мокшин, в свою очередь, упорно молчал и, как казалось Ротову, был очень доволен тем, что дал директору жестокий урок.

Когда Ротов заметил, что крайние печи во втором мартеновском цехе пошли холоднее, он понял, что попал в тупик. Останавливаться было нельзя, но и работать дальше становилось невозможно.

Глава тридцать девятая

Как ни отказывался Григорьев, но все-таки ему пришлось вместе с секретарем партийного бюро и председателем цехового комитета войти в состав жюри по распределению мест, занятых сталеварами в этом необычном соревновании.

Решение жюри никого не удивило. Первое место поделили Пермяков и Шатилов, второе занял подручный Иван Смирнов, фамилию которого впервые узнал весь цех. Удивительно было другое: Пермякова назначили мастером по заправке печей, а Шатилова и Смирнова так и оставили подручными — учить остальных закрывать отверстия на газу.

Эта работа была для Шатилова мучительной. Закрыть отверстие один раз в день еще не так трудно. Десять минут нестерпимого жара — и все. Но теперь ему приходилось закрывать отверстия пять-шесть раз в смену. Шатилов молчал, понимая, что никто не может заменить его. Он начал завязывать лицо платком, но материя, нагреваясь, все равно обжигала молодую, неокрепшую кожу.

Увидев однажды рабочего с платком на лице, директор улыбнулся. Но когда Шатилов снял платок, директор нахмурился — лицо рабочего было покрыто багрово-красными пятнами.

— Начальника цеха ко мне! — приказал Ротов.

Когда Макаров пришел, директор показал ему пальцем на Шатилова:

— Вы хоть каплю совести с собой привезли или всю на юге оставили? Сегодня же дать ему другую работу!

Шатилов подошел к Ротову.

— Я от другой работы сам отказался, товарищ директор, — вступился он за Макарова.

— А с вами не говорят, — отрезал Ротов и ушел.

Это была первая встреча начальника цеха с директором завода. Рапорты проводились по селекторной связи. Начальники цехов сидели в своих кабинетах у громкоговорителей, Ротов и Мокшин — у себя.

В те дни, когда у микрофона был главный инженер, Макаров испытывал чувство удовольствия. Мокшин задавал короткие и точные вопросы, требуя таких же коротких и точных ответов. Он быстро принимал правильные решения и ни одной просьбы начальника цеха не оставлял без внимания.

Мокшин умел превратить рапорт и в наказание, и в поощрение, меняя тон в зависимости от того, как люди работали. Его хозяйский басок имел добрую сотню разных интонаций.

Когда у микрофона был Ротов, рапорт всегда оказывался только наказанием. Директор разговаривал со всеми одинаково грубо и нетерпеливо. Он терпеть не мог, когда его о чем-нибудь просили.

— Мартен два, — так предоставлял он слово Макарову.

— План сто двенадцать, плавки по заданию, нужен газ.

— О газе я уже слышал вчера и позавчера.

— Придется слышать и завтра, и послезавтра.

Ротов тотчас же вскипал:

— Вы, товарищ Макаров, наиграйте пластинку и ставьте ее вместо себя у аппарата: «Газ, газ, газ!»

Он начинал грубить, и Макаров умолкал.

Труднее всех приходилось начальнику отделочного пролета Нечаеву. Ему ежедневно попадало от Ротова.

«Ну, доберусь я до директора на закрытом партийном собрании!» — с раздражением думал Макаров после каждого рапорта.

Он никогда не задирал головы перед своими подчиненными, но и умел не опускать ее перед стоящими выше. Это не всем нравилось, но переделывать себя Макаров не собирался.

За время его работы в цехе прирост производства достиг десяти процентов. Это составляло всего одну пятую той цифры, которую назвал нарком, посылая его в цех. Макаров отлично понимал, что до тех пор, пока не будет разрешена проблема газа, большего он не добьется. Оперативная работа его не беспокоила, Григорьев прекрасно справлялся с нею, и Макаров был им доволен.

После того как было проведено соревнование на лучшего сталевара, рабочие требовали от руководителей, чтобы в цехе были созданы все условия для скоростных плавок. Главным требованием сталеваров был газ, и Макаров решил заняться коксохимическим заводом.

Ежедневно после рапорта Василий Николаевич пересекал заводскую территорию, шел к коксовым печам и ежедневно слышал один и тот же ответ:

— Берете мало газа, поэтому и даем мало. — Его вели к водяному манометру, действительно показывавшему высокое давление.

Вечера Макаров просиживал за расчетами. Он проверял газовый баланс завода, подсчитывал выход газа из тонны угля. Все как будто было нормально. Все, кроме процесса коксования, который шел замедленно.

На коксохимзаводе Василий Николаевич второй раз встретился с директором. Они столкнулись у манометра.

Ротов нахмурился.

— А вам что здесь нужно?

— Газ ищу, — коротко ответил Макаров.

— Вы ищите газ у себя в цехе и понемногу забывайте, что вы когда-то работали главным инженером. Вы — только начальник цеха.

— О том, что я работал главным инженером, я уже забыл, — спокойно ответил Макаров, — но то, что я инженер, забывать не собираюсь.

Ротов холодно взглянул на него с высоты своего роста и повернулся к начальнику батареи печей:

— Не пускайте его сюда больше, пусть знает свое место.

Макаров вернулся в цех, вне себя от обиды, вызвал машину, поехал на почту и отправил телеграмму наркому: «Прошу перевести любой завод, любую работу».

Но вечером, отдохнув и поиграв с Вадимкой, он пожалел об этом:

«Опять сниматься с места, переезжать на другой завод. А там что? Характер у меня изменится? От себя разве уйдешь? Да и что подумает нарком? Вдруг телеграмма, без всякого объяснения причин...»

По привычке, давно ставшей потребностью, он все рассказал жене.

— Очень нехорошо, — сказала Елена, внимательно выслушав его. — Переехать-то мы переедем, не в этом дело. Ты садись-ка да напиши наркому письмо, объясни ему положение, а на телеграмму попроси не обращать внимания.

Глава сороковая

Старый уральский сталевар и молодой донецкий мастер крепко подружились.

Пермяков был человек замкнутый. Он подолгу присматривался к людям и, прежде чем удостоить их своей дружбой, тщательно взвешивал каждого на своих особых весах.

Шатилова он понял сразу и полюбил за хватку в работе, за живость, за веселый и открытый нрав.

И стариковская суровость растаяла, как залежавшийся горный снег, быстро и до конца.

В тот вечер, когда жюри обнародовало свое решение, Пермяков с Шатиловым вместе вышли из цеха. Они медленно пошли по заснеженной пустой улице, и перебивая друг друга, обсуждали работу остальных сталеваров, кому чего не хватает, кому у кого надо поучиться.

— Ну, смотри ты: Иван Смирнов — второй подручный. Он и за первого подручного мало работал, а выходит, он и сталеваром может. Так вот иногда с соседом живешь и не знаешь, что у него там за забором делается. Ведь, правда, Иван от печи не отходил, за мной по пятам бегал, но спрашивать мало спрашивал. Чего ему спрашивать? Теории его в школе ФЗО подучили, ему только навыки...

На первом перекрестке их дороги расходились, но Пермяков задержал Шатилова за полу ватника, который у того даже здесь, в Сибири, был, как всегда, распахнут.

— Ну, Вася, разделили мы с тобой первое место, надо еще кое-что разделить.

— Что именно? — осведомился Шатилов, полагая, что речь идет о производственных делах.

— Бутылочка у меня дома припасена на дочкины именины.

— Как-нибудь в другой раз, — деликатно отказался Шатилов.

— Нет, в этот раз, — такие разы редко бывают.

Шатилов не заставил долго упрашивать себя и уже прошел несколько шагов, как вдруг спохватился:

— А дочке-то сколько лет?

— Двадцатый пошел.

— Двадцатый? — переспросил Шатилов. — Ну, тогда надо переодеться. — И, не слушая Пермякова, потащил его к себе.

Пермяков сокрушенно осмотрел небольшую комнату, в которой тесно стояли четыре койки.

Шатилов переоделся. Синий бостоновый костюм ладно сидел на его крепкой фигуре.

— Жил ты, я вижу, неплохо, — заметил Пермяков, с удовольствием оглядывая приятеля.

— Все мы жили хорошо. Сталевар — это звучит гордо. За полгода до войны мастером поставили. Правда, не первым был, в войну чуть не выгнали...

— Первенство от тебя не уйдет. Вижу сокола по полету.

Дома у Пермяковых не спали, и на стук вышли сразу и дочь и жена. Увидев, что отец пришел не один, девушка сейчас же исчезла.

Хозяйка дома заперла дверь и вошла в столовую, когда мужчины уже сидели за столом. Она внимательно посмотрела на мужа, стараясь угадать его настроение. Морщинистый лоб и суровые, старчески поджатые губы странно сочетались на ее лице с живыми, молодыми глазами.

— Ну что, общипали тебе перья? — с улыбкой спросила она, убедившись в том, что муж настроен весело.

— Полхвоста осталось, — в тон ей ответил Пермяков, — есть еще, что кверху задирать. Разделили первое место.

— С Шатиловым? — спросила дочь из соседней комнаты.

Василий удивленно посмотрел на хозяина, потом на хозяйку.

— Он нам про вас все уши прожужжал. Уж и такой, и сякой... А он у нас до мужчин не особенно влюбчивый, не то, что, бывало, до баб...

— Мама! — укоризненно сказала девушка, все еще не появляясь.

«С характером», — подумал Шатилов.

Когда, наконец, она вошла в комнату, он, не скрывая своего любопытства, взглянул на ее свежее, словно после мороза, лицо с большими темно-карими глазами.

— Так вот он какой, Шатилов! — сказала она, здороваясь. — А ведь он совсем на лешака не похож.

— На какого лешака? — смутился Пермяков.

— А ты помнишь, папа, что говорил после первой его плавки? «С этим лешаком трудно будет справиться».

— Ольга! — произнесла Анна Петровна с той же укоризненной интонацией, и все четверо засмеялись. Пермяков погрозил дочери пальцем.

Большой шелковый абажур, низко опущенный над столом, погружал комнату в мягкий полумрак. Шатилов оглянулся и увидел, что свет в спальне тоже смягчен таким же абажуром.

Анна Петровна поняла его взгляд.

— Это у нас отец затемнением занимается, — объяснила она, — устают у него глаза в цехе, вот и накупил абажуров. Слава богу, хоть настоящего затемнения еще не знали.

— И не узнаете, — твердо сказал Шатилов.

— Вы — танкист? — спросила Ольга.

— Да, но почему вы это определили?

— То, что вы в армии были, определить не трудно — выправочка осталась, а в отношении специальности... — Она замялась. — Чаще всего горят танкисты.

Шатилов провел рукой по лицу:

— Нет, это не на фронте.

Разговор зашел о войне. Шатилов долго рассказывал о финской кампании, о танковых атаках, о погибших друзьях.

— Вот вы человек военный: скажите, когда же война кончится? — Анна Петровна с надеждой смотрела на гостя.

Ольга и отец улыбнулись, но Шатилов оставался серьезным.

— Война только началась, — сказал он, глядя куда-то в сторону, и Ольга поняла, что он не видит сейчас ни ее, ни матери, ни этой комнаты, погруженной в мягкий, уютный полумрак. — Уж если начали бить, так будем бить до конца, до полной победы.

— Выпьем за нашу победу! — Пермяков достал из буфета заветную бутылку водки.

Анна Петровна засуетилась, накрывая на стол. Шатилов молчал, по-прежнему глядя в сторону.

— Возвращайтесь сюда, Шатилов, — окликнула его Ольга. — Сейчас вы не здесь, а там.

Он не сразу понял ее.

— Вернулся. Уже здесь. Но тот, кто видел все это, тот всегда там...

Пермяков налил водки, и они выпили.

— Впрочем, и у нас здесь фронт, — сказал Шатилов.

— И он не подкачает, — отозвался Пермяков. — Имея такие гиганты, — он показал в сторону завода, — воевать можно. Ты бы посмотрел, какое наследство нам на Урале от Николашки досталось! Только скажи: не кажется тебе, что мы еще мало делаем, чтобы носить звание фронтовиков?

— Мало, — согласился Шатилов, — на таком заводе, с такими людьми можно сделать больше. Вот мы с вами заняли первое место, но меня это мало успокаивает. Надо повести за собой всех остальных, весь цех, все цехи, весь завод, а мы до сих пор работаем хуже, чем первый мартеновский.

Пермяков принялся рассказывать о мартенах старых уральских заводов, где он начинал свою жизнь. Рассказывал он интересно, с юмором, много жестикулировал, и чем больше пил, тем больше вспоминал.

— Ну, что тут за аварии! — говорил неугомонный Пермяков. — Ну, уйдет на домне плавка в летку, простоят восемь, десять, от силы двенадцать часов и поехали дальше. А вот в Закамске у нас авария случилась — домна простояла двенадцать суток!

Шатилов насторожился. Он любил рассказы о неполадках и авариях: немного пришлось ему видеть их на своем коротком веку. Пермяков заметил, что его слушатель заинтересовался, и, не торопясь, продолжал:

— Вагонетки с углем, рудой и камнем на верх доменной печи, на колошник подавали у нас лошадьми. Да, да, лошадьми! — подтвердил он, заметив недоверчивый взгляд гостя. — Домна под самой горой построена, на горе рудник, и мост деревянный к домне. Лошадей, которые к этой работе приучены, было всего две. Вот и случилось — одна заболела, а другая, как на грех, на колошнике не так повернулась, и обожгло ей хвост, вся начисто шерсть сгорела, остался один кнутик, ну, как у слона, одинаково. И что ты думаешь? Не идет эта лошадь наверх, кнутиком своим машет, а не идет. Ну и стояла домна, пока больная не выздоровела, а у этой, бесхвостой, нервы не окрепли...