Сравнение изданий книги
«Записки партизанского врача»
Что будет, если сравнить издание книги «Записки партизанского врача» 1956 года с переработанным переизданием 1977 года? За счёт чего книга стала тоньше? Какие правки были внесены, и не поработала ли над ней цензура? Проверим это в нашем материале...
По толстому ковру кабинета неторопливо прохаживался высокий, стройный полковник. Он диктовал светловолосому пареньку, склонившемуся над столиком у окна. На скрип двери он мгновенно повернулся всем корпусом. Медведеву на вид было лет сорок. Запрокинутая назад голова с пышной чёрной шевелюрой придавала ему горделивую осанку. Взгляд его 1977тёмных глаз из-под устало опущенных век был живым и проницательным.
Я представился.
Он улыбнулся 1977мягкой лёгкой, обаятельной улыбкой.
— Вы хирург?
Рассказываю о своей практике в госпитале и внутренне поёживаюсь от прощупывающего взгляда Медведева. Что он думает обо мне в эту минуту? Очевидно, что я ещё неопытный мальчишка, который будет обузой в отряде... От страха, что не возьмёт, спешу добавить, без достаточных оснований, что спортсмен и немецким языком владею прилично.
1977Улыбка снова трогает тонкие губы Медведева. Медведев улыбается.
— Что ж, повоюем вместе. Я по телефону сообщу о вас в бригаду.
Уже на пороге меня останавливает вопрос:
— Нам далеко забираться на самолётах. С парашютом прыгнете?
— Прыгну, товарищ полковник!
От радости я готов хоть на луну. И уже в коридоре одумываюсь: как же прыгну, если я в жизни своей парашюта не видел? Ладно, думаю, лишь бы прыгнуть, а уж до земли-то я обязательно долечу.
Из министерства ухожу счастливый, с приказом о зачислении меня начальником санчасти в отряд полковника Медведева.
1977<—--МЕДИЦИНА КОМПЛЕКТУЕТСЯ
Отдельная комсомольская добровольческая бригада стояла в дачной местности под Москвой. Здесь формировались десантные партизанские группы, сюда они возвращались из вражеского тыла на отдых.
Обычно формирование групп происходило следующим образом: командование назначало командира и комиссара будущего отряда, те объявляли в подразделениях запись в отряд всех желающих, а потом из записавшихся уже сами отбирали нужных людей.
Едва я явился в штаб бригады, как почти тотчас же был вызван к комиссару бригады Сергею Трофимовичу Стехову, назначенному комиссаром нашего будущего отряда.
В коридоре перед кабинетом комиссара тихо толпился народ. С радостью вижу знакомые лица. Вот Гриша — худощавый сероглазый юноша, 1977декламировавший Блока в Центральном Комитете постоянно декламировавший Блока. А вот и паренёк из Золотоноши — Левко! Он бросается ко мне, хватает за руки, бьёт по плечу1977, кричит вполголоса:
— Доктор! И ты здесь! Вместе значит!
Стехов записывал добровольцев в отряд.
Впервые я познакомился со Стеховым при обстоятельствах, не очень для меня приятных. В августе сорок первого года, перед моим отъездом на практику в госпиталь, был я как-то дежурным врачом по бригаде. Поздно вечером привели ко мне бойца, шофёра грузовой машины, и сообщили приказ командира бригады: дать заключение о степени опьянения шофёра.
Я растерялся. Как определить? И сделал самое простое:
— Ну-ка, дыхни на меня!
Из темноты на веранду молодцевато шагнул рослый парень с добрым, безвольным круглым лицом и светлыми глазами.
— Есть дыхнуть! — чересчур чётко отчеканил шофёр, качнулся и дыхнул.
Смесь спирта и лука ударила мне в нос, я даже отшатнулся.
— Да нет, товарищ доктор, кружку пива я выпил, не боле! — воскликнул шофёр и заморгал глазами.
Жалко мне стало этого круглолицего парня. У меня осталась ещё свойственная штатскому жалостливая нежность к подвыпившему человеку. К тому же я знал, какое строгое наказание грозило шофёру.
И на клочке бумаги написал: «Отмечаются незначительные признаки лёгкого опьянения».
Через десять минут меня вызвали к командиру бригады. На столе лежала моя злосчастная записка.
— Что это за цидулька? — строго спросил командир. — Не могли аккуратно заключение написать? И что же это за незначительное, лёгкое?.. Да он едва дошёл до штаба, растянулся на земле, языком не шевелит!
Начал я что-то невразумительно объяснять. Тут слышу из угла:
— Вы, доктор, на неверной позиции. Вы пьяницу защищаете от нас. А вы должны от него защищать бригаду.
Посмотрел в угол, а там на диванчике сидит прямо, широко расставив колени, коренастый, крепко скроенный человек, и серые, глубоко запрятанные в щёлочки, глаза его весело и дружелюбно поблёскивают. И так просто и хорошо разъяснили эти слова всё происшедшее, что я оборвал на полуслове свои объяснения.
1977— Вы правы. Я учту.
Это был новый комиссар бригады майор Стехов. Скоро его узнали и полюбили все. Я очень обрадовался, что он будет с нами.
— А, доктор! Вовремя! — воскликнул Стехов, когда я вошёл в кабинет. — Знакомьтесь, два фельдшера к нам в отряд.
В маленьком рабочем кабинете комиссара у стола стоял высокий, длинноногий парень с птичьим лицом. В левой руке он держал увесистый учебник хирургии. Рядом с ним девушка с густыми каштановыми волосами. Я пожал им руки.
— Негубин Анатолий, — пробасил парень и изо всех сил сжал мне пальцы своей широкой ладонью. — Окончил три курса медицинского института.
— Маша, — тихо сказала девушка и покраснела. И я только тут заметил, какое у неё милое, простое и открытое лицо.
Стехов внимательно поглядывал на нас. Чувствуя на себе ответственность старшего, я отрывисто и слегка насмешливо спросил:
— С парашютом не побоитесь прыгнуть?
— Несомненно, — солидно произнёс Негубин.
Он был мне ровесник. И мне показалось, что мой насмешливый начальнический тон его обидел. Он снисходительно поглядел на меня и забарабанил пальцами по учебнику с таким видом, словно хотел сказать: «Хоть ты мне и начальник, но я тебя ещё кое-чему научу». Я подумал, что допустил какую-то бестактность, но что это чепуха и не сейчас, в военное время, считаться с подобными тонкостями. В общем, он произвёл на меня положительное впечатление.
— А пешком дойти нельзя? Я никогда не прыгала... — неуверенно сказала Маша.
— Вы что кончили? — обратился я к ней.
— Курсы Красного Креста. Потом в армию пошла...
— Операционной сестрой работали?
— Нет.
— Оружием владеете?
Она виновато улыбнулась.
— Плохо. Я ведь трусиха...
Недоуменно смотрю на Стехова. Но тот только посмеивается молча.
— Зачем же идёте в партизаны, если боязно?
— Не одним же храбрым воевать! — Её, кажется, обидел мой вопрос.
Маша меня разочаровала. Её ширококостная, прочно скроенная фигура, широкая крестьянская ладонь, грудной голос, немного растянутая речь — всё дышало таким миром и домашним спокойствием, что я легко представил себе её в платочке, с вилами в руках... В больнице она была бы сестрой-хозяйкой. Но фельдшером-партизанкой...?
— Зачем девушку, Сергей Трофимович? Да ещё такую! — говорил я Стехову, едва Маша и Анатолий вышли из кабинета. — Сама признаётся, что трусиха... Лучше паренька с огоньком!
Помолчав, комиссар задумчиво сказал:
— Горячность, доктор, не всегда признак смелости и мужества. Вот так. Идите, готовьте списки лекарств, снаряжения... Организуйте нашу партизанскую санчасть. Денька через два проведёте медицинский осмотр всех записавшихся в отряд, выберете из них восемьдесят пять самых здоровых, таких, чтоб не болели, чтоб все лишения и испытания вынесли. А нам их предстоит немало... 1977Приступайте, доктор.
Не раз пришлось мне пожалеть, что нет специальных справочников, инструкций, учебников, из которых можно узнать, что такое медико-санитарная часть десантного партизанского отряда.
Всю ночь тогда просидел я за столом, обложив себя книгами. Нужно предусмотреть всё, что понадобится в тылу врага, где восемьдесят пять жизней будут доверены мне, где трудно достать лекарства, где не с кем посоветоваться и откуда не отвезти больных и раненых к опытным профессорам. Как горько пожалею потом, если что-нибудь забуду сегодня! И я выписывал названия за названиями. Чем больше, тем лучше!
Труднее всего приходилось в интендантствах.
— Товарищ военврач, вы слишком многого просите. У вас в отряде будет меньше ста человек, и вот наши нормы для таких частей...
— Но, товарищ интендант первого ранга, мы вырастем втрое, вчетверо, — ведь к нам присоединится население...
— Вот наши нормы, повторяю! Мы не можем заранее снабжать неизвестно сколько ваших будущих бойцов. Да и как я смогу потом отчитаться?! Идите к генералу.
Действительно он не сможет отчитаться. Пойду к генералу.
Маленького роста, худощавый, смуглый генерал медицинской службы выбежал из-за стола, пожал мне руку, оживлённо заговорил:
— Я сам партизанил. В гражданскую. Хорошо, очень хорошо. Что берёте с собой? Дайте требование. Батюшки! Что вы тут понаписали? Да возьмите что-нибудь от поносов, опий, сердечные, перевязочный материал... Что, теперь другие условия? Хотите всю медицину с собой захватить? Хирургический набор нужен? Есть. Большой. Возить нужно. Не годится? Требуется ручной, небольшой, партизанский? Такого не бывает. Сами собирайте. Сами. Что? Расстроился?
Генерал вдруг подошёл ко мне близко-близко и заглянул в глаза с любопытством и доверчиво.
— Чудак, разве здесь кто-нибудь посоветует? Опыта в этом ещё ведь нет! Давай подпишу. Набирай что хочешь, там видно будет, что пригодится. Лишнее бросишь. Где инструменты достать? Вот адреса, — там кое-что найдёшь. А самое главное... — Он быстро глянул на меня краем глаза. — Уважение солдата заслужи. Доверие. Понял? Трудом заслужи. И всё приложится. Только что окончил? Ну, воюй, воюй.
Пожал мне руку и почти толкнул к двери, — уже давно наперебой трезвонили два телефона на столе.
И вот бегаю по Москве. Меня обуяла жадность. Стараюсь набрать всё, что есть на складах. Если не дают, пожимая плечами, возвращают требование: мол, мы вас не снабжаем, отпускаем только по перечислениям и тому подобное, — иду на хитрость, везде одинаковую:
— Понимаю. Очень жалко. Но дело в том, что я еду в такие места, откуда не придётся эвакуировать раненых, всё нужно будет делать самим. Представляете, как нам будут нужны щипцы Люэра!
Оттого, что не говорю прямо, куда еду, а собеседник сразу, конечно, догадывается, между нами возникает какая-то близость, исчезает официальный тон. Глаза завскладом теплеют. Он сообщает, что у него сын на фронте, а у соседки сын пропал без вести, но всё же надеются, что если он попал в плен, то наверняка бежал и теперь там... там... Заведующий, улыбаясь, подмигивает и встаёт.
— Подождите, я постараюсь что-нибудь сделать.
И я ухожу с заветными люэровскими щипцами под мышкой.
Наконец всё закуплено. Мне понадобилась трёхтонная грузовая машина, чтоб привезти своё имущество в отряд. Это был для меня радостный день. До сих пор, кроме меня, у всех бойцов и командиров было своё хозяйство: пулемёты, автоматы, гранаты, взрывчатка, взрыватели... А у меня — только хлорная известь, которой мы добросовестно засыпали уборные и мусорные ящики так, что даже в комнатах нельзя было дышать.
Стехов как-то вошёл в расположение отряда, покрутил головой и с удовольствием сказал:
— Докторами запахло!
А я ловил на себе иронические взгляды будущих партизан и тосковал по скальпелю.
Но вот наконец среди комнаты — горы перевязочного материала, пакеты с ампулами и таблетками, связки металлических и деревянных шин. Упаковка плохая — картонная, развалится при первом же толчке. Мы с Анатолием и Машей бродим по всем закоулкам, собираем жестянки, коробки, патронные цинковые ящики и всё перепаковываем, сортируем... Мне кажется, что гора лекарств, штабели тяжёлых металлических шин делают меня распорядителем жизни и смерти, кажется, что бойцы стали посматривать на меня с уважением, даже с некоторым подобострастием...
И вот однажды, входя в комнату, я услышал, как наш пулемётчик, биолог Омер Бастианов, объяснял части станкового пулемёта, и увидел, как всё, что мы разбирали и сортировали, свалено в одну кучу в углу, и несколько товарищей преспокойно восседают на моих таблетках и ампулах. Я всё забыл, бросился вперёд. Горькая обида подкатила к горлу.
— Что вы наделали?! Встать! Встать! — кричал я, расталкивая слушателей и собирая свои таблетки и раздавленные ампулы. Откуда-то подоспела на помощь Маша.
— Что случилось? Почему лекция прервалась? — раздался спокойный голос Стехова.
Я ждал от него справедливого возмездия. Но кто-то произнёс громко и равнодушно:
— Ничего особенного, товарищ комиссар. Медицина комплектуется.
Раздался смех. Стехов посмотрел на меня, на груду тюков и ящиков, покачал головой:
— Не ведёте санитарно-просветительной работы, доктор.
Через минуту Бастианов, перейдя в другой угол, показывал слушателям затвор и продолжал объяснения. Обо мне, о моих таблетках забыли. Они не верили ни в меня, ни в таблетки, ни в шины. Они верили в пулемёт, в станковый пулемёт Максима.
ГЛАЗА И СЕРДЦЕ
Желающих попасть в отряд записалось больше двухсот человек. Из них я должен отобрать восемьдесят пять.
Медицинский осмотр. Как это знакомо, обычно и скучно всякому опытному врачу, который много раз проводил такой массовый осмотр в поликлинике, когда результаты и записать толком некогда, и в глазах рябит, и под конец все уже на одно лицо.
И как для нас сейчас это особенно волнующе и важно: отбор будущих партизан.
В большую белую комнату льются в два окна потоки солнечного света. Маша спешно домывает дощатый пол, жмурится от солнца. Негубин в белом халате, солидно выпятив губы, моет руки в углу над раковиной. Я сижу на стуле, жду. Из-за двери доносится сдержанный гул голосов — очевидно, все уже собрались.
Сейчас нужно суметь заглянуть внутрь, за оболочки этих тел, понять, какое сердце не выдержит, какие нервы сдадут в предстоящих испытаниях.
— Отбирайте только самых здоровых, — сказал Стехов.
Да, буду строг, буду объективен. Только здоровых.
Маша надевает чистый халат, торжественно впускает первого. Фамилия? Возраст? Негубин готовит аппарат для измерения кровяного давления. Осмотр начался. Почти все записавшиеся — спортсмены. Прекрасно тренированные тела. Сила, уверенность. Ясный взгляд. Никаких жалоб. С ними будет хорошо.
Но вот неожиданно входит тщедушный человек, небольшого роста с чёрными взъерошенными волосами — похожий на встрёпанного воробья. Негубин насмешливо оглядывает его и басит:
— Разденьтесь.
Вошедший раздевается, поёживаясь и стыдясь своего тщедушия. Чтобы исправить впечатление, он выпячивает грудь, энергично притопывает худыми ногами и при этом смотрит на меня умоляющим взглядом. Приседать? Прыгать? Лечь? Встать? Он готов, если я потребую, голышом выпрыгнуть в окно. Но что с ним делать? Нам предстоит проходить пешком с грузом на плечах по сорок километров в сутки, он же свалится на третий день. Он выжидающе смотрит, волнуется.
— Ну-ка, дайте ещё раз послушаю.
Он подставляет грудь и застывает, не дыша. Сердце в порядке. Но худоба!.. Что это с ним происходит? Он синеет. Оказывается, я уже давно не слушаю, задумался и всё держу трубку у него на груди, а он боится вздохнуть.
— Дышите! Дышите!
Ставлю против его фамилии минус. Он видит этот минус и бросается ко мне.
— Доктор, я здоров! Я должен ехать! Я хочу ехать! Мне Стехов обещал! Я не подведу!
Прихожу ему на помощь: может быть, он спортсмен?
— Я?.. — Он мучительно борется с желанием сказать «да». — Видите ли, я до войны был этим... радиотехником. Работал как раз в институте, где вы учились...
Это же Чёрный! Борис Чёрный, радиотехник Второго медицинского института! Как я не узнал его?
— Доктор, слушайте, по знакомству! А? Я должен ехать! У меня жена тоже врач. У меня глисты!
— Должны ехать, потому что у вас глисты? Странная логика.
— Нет, это я объясняю, почему я худой. Вообще я хорошо ем. Дома даже удивляются...
— Так у вас глисты? — строго переспрашиваю я.
— Нет, нет, что вы! — кричит Чёрный, спасая положение. — Был всего один глист. Я убил его. Никаких болезней! — Он горячится и размахивает руками.
В глазах у Маши страдание, ей жалко Чёрного. Ей вообще всех жалко. Когда Чёрный на цыпочках выходит, она говорит:
— Жалко его, доктор. Ему так хочется! Пусть едет.
Перед нами проходят: любитель стихов Блока — сдержанный, спокойный, с умными серыми глазами Гриша, громадный, голубоглазый Приходько, рекордсмен Москвы конькобежец Капчинский и, конечно, мой старый знакомый Левко Мачерет из Золотоноши... Но вот у некоторых неполадки — сердце немного расширено, рефлексы повышены. Чем болел? Ничем! Конечно, он не скажет — ещё, чего доброго, отставят. Таких нельзя брать с собой в тыл, опасно. Ведь здоровье для нас — главное.
Главное?
Входит Прояев. Лет тридцати пяти, круглолицый, с очень светлыми глазами, с редкими пепельными волосами. Пожалуй, немного даже толстоват. Но здоров. Абсолютно, завидно здоров. Пока Негубин складывает аппарат Рива-Рочи, записываю, доброжелательно задаю формальный вопрос:
— Значит, хотите ехать?
Знаю, сейчас, как все, скажет: «Очень хочу, доктор!» Я улыбнусь этак солидно, по-профессорски, он поймёт, что всё в порядке, и радостно выбежит...
— Очень хочу, доктор, — говорит глуховатым голосом Прояев.
Поднимаю голову с готовой улыбкой...
— А я вполне здоров?
— Да, здоровы.
— Ну, вот хорошо, вот хорошо... — вздыхает Прояев и отводит глаза. — А я боялся, что-нибудь найдёте...
— Почему?
— Я ведь, знаете, выпиваю... — Он усмехается. У него мелкие, жёлтые зубы. — Бывает, знаете, сердце пошаливает...
— Что же, там придётся взять себя в руки. Верно?
— Да, уж там ясно, товарищ доктор...
— Вы политрук роты?
— Так точно. Подчиняюсь Стехову. Я потому и в отряд тоже... очень хочу... Начальство ведь моё идёт в отряд — Стехов!
Взглядываю ему прямо в глаза.
— Неудобно оставаться, раз начальство едет? Так?
— Конечно, ясно, — усмехается Прояев.
Как я сразу не понял, почему он мнётся. Да он не хочет ехать!
— Идите, товарищ Прояев.
Пишу против его фамилии «алкоголик» и ставлю минус.
Он уходит, с порога ещё раз оглядываясь на нас. Негубин сидит насупившись. А Маша с удивлением смотрит на этого «подчинённого» Стехова и, кажется, опять с жалостью.
Входит небольшого роста плотный, русоголовый, весь округлый, с лучистыми голубыми глазами, с открытой, до сердца, улыбкой Саша Базанов. Чуть покачиваясь, пружинящим шагом подходит ко мне и, склонив голову набок, смущаясь, говорит:
— Доктор, что меня смотреть? Я здоров. А, доктор?
И Маша улыбается. И Негубин вопрошающе смотрит на меня. А я раздеваю его, прикладываю трубку и слышу чёткий дующий шумок в сердце — порок сердца. Заглядываю ему в ясные, свежие, как весеннее небо, глаза и говорю:
— Как у вас сердце? Имейте в виду, если что-нибудь произойдёт, заболеете, нам придётся таскать вас на руках...
В глазах его загорается озорной солнечный зайчик.
— Я футболист, доктор. Я гимнаст. Я тренер. Чего там, а, доктор?
И я говорю:
— Нет, ничего. Поедем.
Саша порывисто трясёт мою руку и выходит.
Поедем! И я записываю: компенсированный порок сердца, и ставлю плюс. Поедем, Саша!
Может быть, как врач, я поступаю неверно. Но я не могу иначе. Ибо вдруг сейчас я понял, что глаза говорят о нашем здоровье в тысячу раз больше, чем шум в сердце и рефлексы. А шум в сердце? Что же, на то мы — медицинские работники, наше дело — помогать сердцу, когда ему трудно, исправлять рефлексы, когда они начинают дурить. Да, всё перемещается. Сегодня — война. Сегодня в тыл врага идут добровольцы. И мы оставляем здорового Прояева и берём Сашу с больным сердцем.
Негубин молчит. И Маша молчит. И командир ждёт от меня списка. Нужно всё брать на себя. Беру.
Может быть, это ошибка, наступит день, когда я горько раскаюсь в ней?.. Посмотрим.
ПОДГОТОВКА
С того дня, когда 1977Медведев предложил Кузнецову Кузнецову предложили использовать знание немецкого языка для ведения разведки, Николай Иванович отдался этой задаче весь без остатка — иначе он не умел. А ведь ему многое нужно было ещё решить в своей жизни, и нужно было расстаться с девушкой, которую он любил. Это было первое глубокое чувство к женщине. 1977Он не хотел в этом признаваться.
Ему было тридцать два года, и постоянная напряжённая работа 1977на заводе настолько забирала целиком, что он и не замечал, как шло время, а та единственная, о которой он мечтал, как о друге, как о жене, не встречалась.
Чувство пришло незаметно. Лишь через несколько недель после того, как они впервые разговорились с девушкой, имени которой он так мне и не сказал, он понял, что привязался к ней. Знала ли она об этом? Он был сдержан, немногословен. Мог показаться холодным 1977и подозрительным. Только через много месяцев после нашего первого знакомства понял я, какая доверчивая душа была у этого человека.
— Вы уезжаете на фронт? — как-то спросила его девушка.
— Да.
— Куда?
— Секрет.
— И я не смогу писать вам? И получить хоть строчку?
— Это невозможно.
Прохожие поминутно толкали их. Они долго стояли на шумной московской улице, прощаясь. И не было сказано ни слова о верности и будущей встрече.
— И вы ушли от неё тогда, на улице? — спрашивал я у Кузнецова год спустя, когда мы с ним в тылу врага вспоминали Москву.
— Ушёл.
— И простились, зная, что ещё долго, с месяц, пробудете в Москве рядом с ней?
— Да, твёрдо зная это.
— Зачем же?
— Готовился к своей новой работе. Нужно было думать только об этом. Прочесть кучу книг. Многому научиться. Я не имел права делить своё время и мысли.
Тогда я не мог этого понять — я был на десять лет моложе.
— Вы не любили её, Николай Иванович!
Он ничего не ответил, только пожал плечами. Потом откинулся навзничь в траву и долго смотрел в тёмное высокое небо.
Да, в те дни Кузнецов работал по восемнадцать часов в сутки. Он посещал лагери немецких военнопленных и подолгу беседовал с офицерами. Он часами тренировался в тире в стрельбе из пистолета. Вышагивая в форме обер-лейтенанта по своей комнате, он учил наизусть огромное количество правил, опознавательных знаков, условных обозначений, принятых в гитлеровской армии. Он перечитал всё, что было напечатано о вражеских разведчиках.
Японские генералы, по двадцать лет служившие рабочими в прачечных. Сухопарый прусский офицер, с 1914 года работавший в Тамбове бухгалтером. Хитроумные шифры и пароли... И полное одиночество. Похищения, подслушивания, подглядывания, потайные ходы... Всё это сильно отзывалось натпинкертоновщиной и совсем не походило на правду. А главное, всё это никак не могло пригодиться ему, советскому разведчику, да ещё на своей территории, временно оккупированной врагом.
И Кузнецов решил, что, когда нужно будет, обстоятельства подскажут, каким образом действовать. А сейчас главное — воспитать в себе качества, которые в первую очередь так необходимы в этом труднейшем деле, и важнейшее из качеств — волю. Тогда-то в один из вечеров он и простился с девушкой. Да, конечно, на протяжении этого месяца не раз он ловил себя на том, что оказывался в определённый час на определённой улице, — она проходила здесь, возвращаясь с работы. «Но ведь ты простился с ней!» — говорил он себе и уходил, не оглядываясь...
Летом сорок второго года в небольшой квартирке бывшего доходного дома на улице Карла Маркса в Москве состоялась очередная встреча Кузнецова с капитаном государственной безопасности Фёдором Ивановичем Бакиным. Капитан был впущен лишь после длительных переговоров через входную дверь и после того, как он тщательно обследовал лестничную клетку снизу доверху. Войдя в тускло освещённую прихожую, он понял причину всех этих предосторожностей. Кузнецов был в полной форме вермахта, с Железным крестом и медалью за участие в зимней кампании под Москвой. Мундир отлично сидел на этом рослом, широкоплечем человеке, а твёрдый подбородок, тонкие, почти бескровные, крепко сжатые губы, правильный хрящеватый нос, высокий лоб — всё свидетельствовало о чисто арийском происхождении.
— Привыкаю к этой шкурке, — процедил сквозь зубы Кузнецов, приглашая Бакина в комнату.
Они подсели к столу.
— Превосходно! — восхищённо говорил Бакин. — А вот вам и свежие берлинские газетки, журналы, герр обер-лейтенант...
— Пауль Зиберт, — усмехнулся Кузнецов и пристально посмотрел на Бакина. — Значит, опять ждать!
Бакин развёл руками.
— Что поделать, Николай Иванович! Начальству виднее... Нужно уточнить, где немцы устроят резиденцию гауляйтера, где разместится администрация... Давайте пока используем время для подготовки.
Готовились и мы.
Целые дни проводил отряд в тренировочных походах по лесу. Мы учились пользоваться компасом, двигаться по азимуту. Устраивали учебные засады. Занятиями руководил Стехов. Он придумывал различные задачи и требовал для их выполнения выдумки и смекалки. Тут он присматривался к людям, оценивал их силы и возможности. Мы не знали цели, поставленной перед отрядом, но догадывались, что дело предстоит важное. Занимались всерьёз.
Однажды, когда мы устроили «учебную» засаду, рядом с притаившимися бойцами появилась старуха, собирающая травы. Сгорбленная в три погибели, она вытаскивала какие-то стебли буквально из-под их сапог, и бойцы услужливо ёрзали по траве, чтоб не мешать старушке.
В это время на дороге показалась группа разведчиков, которую подстерегала другая группа бойцов в засаде. Ещё две-три минуты — и разведчики будут схвачены. Вдруг старушка закладывает в рот два пальца и издаёт такой разбойничий свист, от которого бойцы хватаются за уши. Разведчики рассыпаются цепочкой и окружают засаду.
Старушка распрямляется, сдёргивает платок, и мы видим ухмыляющуюся физиономию Бориса Чёрного.
Борис отличался ещё в одной тренировке. Заключалась она в следующем. Насыпали большую кучу сухого хвороста, в центре которой усаживали бойца с завязанными глазами. Каждый из нас по очереди должен был бесшумно проползти по хворосту и коснуться сидящего рукой. Если сидящий с повязкой на глазах слышал хруст веток, он указывал направление, откуда полз человек, и тот выходил из военной игры.
Помню, что я хрустел отчаянно. Но Чёрный умудрялся, опираясь пальцами рук и носками сапог, ползти над ветками буквально по воздуху. И вот худого и слабенького Чёрного зачислили в разведку. Мне это казалось ошибкой. В моём представлении разведчик должен быть таким, как командир разведки лейтенант Кубовский. Хоть он ещё не участвовал в боевых делах, но был известен в бригаде как храбрец. Не знаю точно, на чём основывалась эта репутация. Но уже один вид Кубовского говорил о лихости и силе. Статный, подтянутый, с золотистым чубом над светлыми озорными глазами, он мне сразу понравился. Действительно, в наших походах он был очень аккуратен, в тренировочных атаках 1977горячо мчался впереди всех. «Герой!» — думалось, глядя на него.
Мы с Машей и Негубиным тренировались в воображаемых операциях. Укладывали на стол кого-нибудь из будущих партизан. Негубин учился давать наркоз. Маша выполняла роль операционной сестры, наловчилась молниеносно подавать нужный инструмент.
У нас будет всё, как в хорошем госпитале, мечтали мы.
Провели и первое комсомольское собрание. Секретарём выбрали Валентина Семёнова, белобрысого веснушчатого паренька с лукавыми глазами. Отец его также был партизаном в гражданскую войну.
Но когда мы дошли до составления плана работы, комсомольцы растерялись. Что будет делать комсомольская организация в тылу врага? Неужели там возможны собрания, политзанятия?
— Комсомольская организация будет выпускать газету! — заявил Семёнов.
— Вообще заниматься воспитанием... — неопределённо добавил кто-то.
Стехов подумал и предложил:
— Давайте, товарищи, план работы составим на первом нашем собрании в тылу врага. Ведь основная задача комсомольской организации — обеспечить выполнение заданий командования. А там виднее будет, что от 1977вас нас потребуется.
Наконец наступил последний этап подготовки. Нам показали парашюты, продемонстрировали, как они складываются и раскрываются. Объяснили, как прыгать, как управлять парашютом в воздухе, как приземляться. И предложили «попробовать».
Парашюты были «автоматические», со страховкой. К куполу парашюта прикреплена длинная верёвка, как парашютисты говорят — фала. На конце фалы крючок-карабин. Парашют помещается в мешке за спиной. Перед прыжком нужно зацепить карабин за трос, натянутый под потолком в кабине. Когда парашютист отделяется от самолёта, верёвка, закреплённая в кабине, натянувшись, вытаскивает из мешка парашют, и тот под напором воздуха раскрывается. На мгновение человек повисает под самолётом на верёвке. Но у самого парашюта верёвка имеет тонкий перешеек и в этом месте под тяжестью человека разрывается. Парашютист на раскрытом парашюте снижается. А верёвка остаётся в кабине самолёта, так сказать, в качестве квитанции.
В один из солнечных дней июня 1942 года собрались мы на зелёном поле аэродрома. На нас лёгкие комбинезоны. За спинами — мешки с парашютами.
Подполз к нам большой транспортный самолёт. Началась посадка. Группами по двенадцать человек поднимались мы в воздух для прыжка. Пришла и моя очередь.
Взревели моторы. Самолёт оторвался от земли, взмыл вверх. Над небольшой лесной полянкой снизился. Инструктор скомандовал: «Приготовиться!» Мы встали друг за другом, защелкнули за трос карабины своих парашютов. И когда самолёт пошёл над полянкой по прямой, инструктор открыл дверь кабины.
— Пожалуйте, товарищи, на свежий воздух, прогуляться!
Мы двинулись к двери. Каждого инструктор провожал наставлением: «Приземляйся на обе ноги! Ноги вместе!»
Подошёл и я к порогу, глянул вниз. Земля далеко. Зелёный лесок с полянкой и маленькая деревушка, как игрушечные. Красиво. Но прыгать туда у меня нет никакого желания... Вдруг чувствую, товарищ тихонько в спину подталкивает:
— Давай прыгай! Самолёт-то летит!
Шагаю через порог и попадаю в могучие объятия ветра. Тело моё мне не подчиняется. С удивлением вижу свои ноги у себя над головой. Пытаюсь понять, что это значит. Но тут же чувствую резкий рывок. Поднимаю голову — надо мной белый купол парашюта. Подтягиваюсь, усаживаюсь поудобнее на лямках. Оглядываюсь. Золотой воздух вокруг. Испанка Ивона в стороне надо мной кричит, смеясь:
— Доктор! Не торопитесь, подождите меня!
Как хорошо вот так легко покачиваться в этом воздушном просторе, как парящая птица!
И вдруг с земли крик:
— Фашисты! Десант!
Толпа ребятишек бежит от соседнего села. В нас летят камни. Одному из товарищей сильно ушибли ногу. Прячась за деревьями, ведём переговоры.
Впрочем, мы быстро разъяснили ребятам их ошибку и уже вместе с ними возвращались на аэродром. Мы пели «И по улицам Берлина флаг советский пронесём!». Женщины на обочинах дороги оборачивались нам вслед и говорили: «Защитники наши!»
И мы сами казались себе очень умелыми и очень грозными.
Дни нашей подготовки подходили к концу. Уже были намечены сроки вылета. Уже было решено, что Негубин летит с первой группой. С ним — часть нашего имущества, самое необходимое. Через два-три дня с командиром вылетаю я, с последней группой — Маша. Подбитые ватой брезентовые мешки с нашим добром пронумерованы и сложены на складе для отправки.
И вдруг всё пошло кувырком.
НАЧАЛО КУВЫРКОМ
Генерал облокотился над картой обеими руками, по-медвежьи уткнул в ладони большую лохматую голову.
Прошла минута.
— Товарищ генерал, разрешите передать Медведеву указание немедленно с отрядом вылететь под Ровно?
Генерал вздохнул, помолчал. Из-под нависших седых бровей испытующе глянул на своего помощника.
Молодой подполковник стоял навытяжку, свободно и внимательно смотрел на него.
— А разведчик под Киевом? Как ему помочь?
Лицо генерала было утомлённым, тёмная кожа щек и шеи морщилась тяжёлыми складками, широкие, плотные плечи опустились. То ли он сегодня так устал, то ли устал он за последние двадцать пять лет непрерывной службы в армии, где прошёл нелёгкий путь от рядового разведчика до начальника Управления, но сегодня он особенно казался старым...
Подполковник, недавно переведённый с фронта в Управление, был восторженно влюблён в своего неторопливого, долго думающего командира. Его предупреждали, что с этим генералом он не скоро продвинется, что генерал не любит представлять к наградам... Но эти соображения о карьере и наградах для человека, побывавшего на фронте, были оскорбительными. А легендарная жизнь генерала, опыт, знания и большое сердце этого много испытавшего командира привлекали к нему неодолимо. И каждый день подполковник учился у своего генерала новому.
— Товарищ генерал, ведь вы же сами говорили: нам нужны сведения из Ровно! Нужны немедленные действия в Ровно! А Кох уже там. И Ильген. И вчера второй отдел сообщил, что туда верховным судьёй назначен Функ — он уже выехал из Мемеля. Нельзя терять ни дня. Город стал гитлеровской столицей, но для нас он пока ещё белое пятно!
— Что будет с разведчиком под Киевом? — тихо повторил генерал.
— Если бы я был на его месте, я не осудил бы вас, товарищ генерал. Война, приходится жертвовать... Мой друг погиб рядом со мной, когда мы прикрывали отход штаба полка... Наконец пошлите меня ему на помощь!
Генерал взглянул на своего помощника. Тот ждал ответа, напряжённый, сам готовый на смерть по одному его слову. Его не по годам мальчишеское лицо было бледно, пухлые губы слегка подрагивали...
Генерал снова помолчал, вздохнул.
— Передайте мой приказ отряду вылететь сегодня ночью.
— Есть!
— Под Киев.
— Вы хотели сказать — под Ровно?
— Под Киев, подполковник. И пусть сделают всё, чтоб спасти разведчика. Врач отряда сделает операцию и организует лечение. А затем отряд двинется на запад, к Ровно. Скрытно. Пешком. Выполняйте.
Меня срочно вызвали в штаб. В коридор вышел Медведев.
— Доктор, произошло несчастье!
И тут же сообщил приказ командования.
Несколько дней назад два наших разведчика спрыгнули с парашютами в ста километрах севернее Киева, у полуразрушенной железнодорожной станции Толстый лес. Один из них зацепился парашютом за верхушку сосны и повис на лямках высоко над землёй. Спутница его, радистка, пыталась помочь, но добраться до него по стволу не смогла. Тогда разведчик, боясь, что рассвет застанет его в том же положении и он легко может быть замечен врагами, обрезал ножом стропы парашюта и свалился на землю. При этом он ударился о пень и сломал себе ногу. Небольшая группка десантников, принимавшая разведчиков, не сумела оказать нужную помощь: тяжёлый открытый перелом бедра требовал врачебного вмешательства. И так как ночь уже была на исходе, его положили в маленьком погребке на самой станции.
Обстановка осложнилась тем, что гитлеровцы начали восстанавливать железнодорожную линию и днём работали на станции. Вынести же разведчика из погреба партизаны не могли — ему стало хуже, и от малейшего движения он терял сознание.
— Ему нужно помочь, — сказал Медведев. — Мы не можем бросить его. Могут они обойтись без врача? — и испытующе поглядел на меня.
— Не могут, товарищ командир!
— Значит, летите?
— Лечу, товарищ командир.
— С вами отправится первая группа в двенадцать человек. Командиром группы полетит Бражников. Он уже побывал со мной в тылу врага. Смелый парень и толковый. Инструкции он получит от меня. А вы берите с собой только самое необходимое для операции. Потом туда к вам понемногу соберёмся все. Район наших действий значительно западнее. Дальше двинем пешком.
— Когда отправляться?
— Через четыре часа.
— Есть!
До самого отъезда лихорадочные сборы. Опрокинута вся наша стройная система. Беру только необходимый хирургический инструментарий, спирт, перевязочный материал и металлическую длинную шину для бедра.
И вот с первой группой отряда мчимся на машине к аэродрому.